Сегодня операция по замене сердечного клапана стоит от полутора миллионов рублей, а сам протез делают из углепластика на станках с числовым программным управлением.
В 1962 году Николай Амосов кроил свои первые клапаны кухонными ножницами из нейлоновых сорочек, купленных за границей, потому что ни материала, ни оборудования родина дать ему не могла, да ещё и денег на импорт не выделяла.
Но как советский хирург дошёл до того, что начал распарывать заграничные рубашки ради спасения людей? Об этом чуть позже. Сначала нам нужно заглянуть в одну мексиканскую аптеку.
Осенью 1957 года в Мехико проходил конгресс Международного общества хирургов. В советской делегации были видные фигуры Вишневский и Петровский, люди, известные в столице. Все трое смотрели одну и ту же операцию, проводимую на сердце с аппаратом искусственного кровообращения (АИК, который позволял остановить сердце больного, починить его и снова запустить).
Вишневский и Петровский посмотрели, покивали головами и отправились в гостиницу. Амосов же побежал в ближайшую аптеку.
На тридцать долларов, которые у него были, на все до копейки, он скупил пластиковые трубки, которые дома не производили.
Читатель спросит, зачем профессору аптечный ширпотреб? А затем, что купить готовый аппарат было невозможно, и Амосов решил собрать его сам. Через три года из этих трубок и самодельных деталей, сделанных на киевском заводе по его чертежам, он соберёт аппарат, с помощью которого начнёт спасать детей с пороком сердца.
«Поскольку купить аппарат было невозможно, то разработал собственный проект, - писал он позже. - Наконец пригодились инженерные знания».
Эта фраза не случайна, потому что до медицины Амосов окончил индустриальный институт. В качестве дипломного проекта, между прочим, был аэроплан с паровой турбиной. Его не приняли к производству, зато выдали диплом инженера, закончившего институт с отличием. Первый диплом, врачебный (тоже с отличием), он получил годом раньше, в 1939-м.
Два диплома, и оба красные. Такое сочетание, инженер и хирург, случалось в истории медицины крайне редко, но именно оно и сделало Амосова Амосовым.
А начиналось всё на берегу Шексны, в большом селе Ольхово, что в двадцати пяти верстах от Череповца. Сейчас этого села нет (в 1937-м его расселили и снесли при подготовке к затоплению Рыбинским водохранилищем).
Мать, Елизавета Кирилловна, принимала роды у крестьянок по всей волости и ни разу за четверть века службы не взяла за работу ни яйца, ни куска масла, хотя семья жила впроголодь.
Отец уехал воевать в 1914-м, вернулся из плена только после революции и вскоре ушёл к другой женщине.
«Бабушка научила молиться, работать, а по вечерам я читал книжки», - вспоминал Амосов о тех годах.
С медициной пришлось повременить: дядю объявили «врагом народа», и дорога в институт была закрыта. Сначала механический техникум, потом работа на электростанции лесопильного завода в Архангельске, и только окружным путём, через несколько лет, Амосов пробрался в местный мединститут.
22 июня 1941 года Амосов пришёл в военкомат и сдал «белый билет», он хотел пойти на фронт добровольцем. Его определили начальником хирургического отделения в передвижной госпиталь номер 2266. Врачей было пятеро, коек двести.
За войну через этот госпиталь прошли десятки тысяч бойцов; сам Амосов за всю войну насчитал около четырёх тысяч операций, по которым он потом защитит диссертацию.
Там же он встретил Лидию Денисенко, студентку-добровольца, попавшую в госпиталь после третьего курса пединститута. Поженились в 1944-м и прожили вместе почти шестьдесят лет, до последнего его дня.
Но война закончилась, а хирургия только начиналась. Читатель, позвольте перенести нас в Киев начала 1960-х, потому что именно здесь Амосов совершит то, за что его запомнят.
Аппарат собран, первые операции позади. Двое первых пациентов не выжили, третий выжил.
С 1960 года АИК конструкции Амосова работал регулярно. Но для протезирования клапанов нужен был ещё один материал, специальная пластмасса, которая не вызывает тромбов. В Советском Союзе такого материала не было, да и нейлон не производили.
И тогда Амосов нашёл выход, которого не постеснялся бы ни один фронтовой умелец.
Как рассказывала его дочь Екатерина Амосова, в первых клапанах створки были сшиты из нейлоновой ткани, в ход пошла рубашка самого хирурга, купленная им в США. С тех пор, по свидетельству коллег, на каждом заграничном конгрессе он первым делом искал магазин с нейлоновыми сорочками. Не сувениры и не книги, а рубашки. Из них кроил лоскуты размером с пятак и вшивал в человеческие сердца.
Одиннадцати пациентам он поставил самодельные клапаны, и все одиннадцать остались живы. В январе 1963-го Амосов впервые в Советском Союзе заменил митральный клапан протезом.
К концу карьеры он насчитал около шести тысяч операций на сердце, сделанных лично; а через его Институт за тридцать шесть лет прошло пятьдесят шесть тысяч пациентов.
Не скрою от читателя, что были и трагедии. Коллеги вспоминали: «Грандиозно ругался во время операции и мог даже стукнуть», но за каждую потерю винил себя нещадно.
Когда ассистент не смог с первого раза интубировать больного перед операцией, Амосов отодвинул его плечом:
— Ну-ка, дай, я попробую.
И с первого раза ввёл трубку (с тех пор врач-анестезиолог стал обязательным членом каждой хирургической бригады).
Осенью 1962-го, когда на операционном столе он потерял девочку-ровесницу дочери Кати, Амосов записал в дневнике:
«Было очень скверно на душе. Хотелось кому-нибудь пожаловаться. Сел и описал этот день».
Потом появилась книга «Мысли и сердце», которую перевели на десятки языков.
В 1968-м он готовил одну из первых в стране пересадок сердца. Нашёлся донор, мозг угас, сердце ещё билось. Но родные женщины увидели, что она ещё дышит, и умоляли не трогать. Амосов остановился. Потом записал в дневнике жёстко, без жалости к себе:
— Не надо хитрить, Амосов. Ты просто струсил.
Пациент, ждавший пересадку, не дожил и ушёл через несколько недель.
А теперь, читатель, самое время ответить на вопрос заголовка.
Почему родина не дала ему ни копейки на оборудование, ни тридцати долларов на трубки, ни денег на нейлон?
Не потому, что не хотели. Амосов к тому времени собрал многие из мыслимых наград: Ленинскую премию, мандат депутата Верховного Совета, а позже сел в академическое кресло в Киеве, и получил золотую звезду Героя.
Почёт и звания, всё это будет, загвоздка была не в людях, просто система работала по госплану, а в госплан клапаны из нейлона никто не вписывал, потому что их нигде в стране ещё не делали.
Нейлон не выпускали, да и АИК в серию не запускали. Заявку на импортное оборудование нужно было подавать за год, согласовывать в нескольких инстанциях, и всё равно получать отказ, потому что в номенклатурных перечнях такой строки просто не существовало.
Амосов обходил систему единственным способом, который знал: мастерил сам, из того, что мог достать на свои деньги.
Самое горькое случилось в 1998-м. Амосову было восемьдесят четыре, сердце сдавало, порок прогрессировал.
Оперировать его в Киеве коллеги не решились, «боялись зарезать учителя», как шутил он сам.
Да и возможности не позволяли. Амосов признал это прямо:
«У нас тоже успешно делают такие операции. Но увы! Мы оперируем без гарантии, только до 65 лет».
Оперировали его в маленьком немецком городке Бад-Ойнхаузен (недалеко от Ганновера), в клинике профессора Кёрфера. Вшили биологический клапан и наложили два шунта. Через девятнадцать дней Амосов уехал домой.
«Нет, Амосов, тебе до него было далеко...» — записал он о Кёрфере, в клинике которого делали по четыре тысячи подобных операций в год.
Человек, создавший советскую кардиохирургию из нейлоновых рубашек и аптечных трубок, на своё собственное сердце в своей стране рассчитывать не мог.
12 декабря 2002 года, в Киеве, Амосова не стало за неделю до восемьдесят девятого дня рождения. Сердце, перенёсшее стимулятор, протез клапана и два шунта, остановилось тихо.
Институт, который он выстроил с нуля, носит его имя, а на двери его кабинета, по свидетельству сотрудников, до сих пор висит табличка «Амосов Н. М.»; ни у кого не поднялась рука снять.