Вы знаете Фета-лирика, певца «шепота, робкого дыханья» и «сиянья ночи». Но каким он был человеком? Илья Репин, писавший его портрет для Третьякова, видел перед собой не поэта, а сурового помещика, дельца, «ретрограда». Как случилось, что этот замкнутый, практичный барин создавал стихи, которые современники ставили сразу после Пушкина? И почему сам Фет почти сорок лет не имел права называться русским дворянином? В первой части нашего рассказа — тайна рождения поэта, история потери имени и отчаянной борьбы за него, студенческие годы и первые стихи.
В Третьяковской галерее, в зале № 33, висит портрет поэта Афанасия Афанасьевича Фета (1820-1892) кисти И.Е. Репина (Фету здесь 62 года). Работа выполнена по заказу Павла Михайловича Третьякова для его проекта «Русский пантеон» - уникальной коллекции прижизненных портретов выдающихся деятелей русской культуры.
Барин, делец, поэт
Илья Ефимович далеко не сразу согласился принять этот заказ, сомневался, медлил. В одном из писем критику В.В. Стасову размышлял: «Хотел было... сделать портрет Фета (поэта), да раздумье берет, говорят, он ретроград большой». Отталкивали художника неприятные черты, какие замечали у Фета: высокомерие, барство. Однако его, семейного человека, привлёк высокий гонорар. Третьяков всегда достойно оценивал творчество мастеров, особенно близких ему по убеждениям, - Ивана Крамского и Ильи Репина.
Работа шла зимой 1881-1882 года [в московском доме поэта на Плющихе, который он только что приобрел. И был прозван друзьями Афанасием Плющихинским. По аналогии со святым IV века Афанасием Александрийским, гонителем всякой ереси. Фет расположился в кресле в своём кабинете. Репин вспоминал: «Я сидел и смотрел на него непрерывно. Он приковывал меня своей некрасивостью и своей грубоватой простотой. Басистый сиповатый голос и даже тяжёлый кашель очень шли к нему. Ни в словах, ни в фигуре его не было ничего поэтического. Это была грубая проза хозяина, дельца, помещика, многоопытного и очень умного. И странное дело -- я ни на минуту не заскучал». Потом Репин вспоминал о Фете со сдержанной симпатией. Позже узнал, что именно удары судьбы сделали этого человека необщительным и закрытым.
На портрете -- владелец поместья, погруженный в свои повседневные хозяйственные мысли. Но именно в это время Фет, знавший немецкий язык в совершенстве с рождения от матери, работал над переводом «Фауста» Гете. Перевод вышел очень точным, наиболее близким к оригиналу. И потому утяжеленным немецкими грамматическими формами. А ещё он готовил свой итоговый сборник стихов, назвав его «Вечерние огни», в который вошли такие шедевры, как «Сияла ночь, луной был полон сад...», «Ещё люблю, ещё томлюсь», «Прозвучало над ясной рекою», «Учись у них, у дуба, у берёзы». До кончины вышло четыре выпуска, шла работа над пятым. Знавшие поэта отмечали резкий контраст между человеком «от сохи», очень практическим, умеющим наживать добро, и тонким лириком, про которого Чайковский говорил, что Фет поэт музыкальный, он в лучших своих стихах выходит из пределов поэзии. Композитор считал его «поэтом абсолютно гениальным». «Подобно Бетховену, ему дана власть затрагивать такие струны нашей души, которые недоступны художникам, хотя бы и сильным, но ограниченным пределами слова». А романс на музыку Александра Варламова «На заре ты ее не буди» вообще стал народным.
«Что ты за существо - не постигаю»
Даже далёкий от поэзии человек, невольно вздрогнет и поднимет голову, прислушиваясь к волшебным звукам стихов, от которых «душа стесняется лирическим волненьем, трепещет и звучит».
Вот, например:
Сияла ночь. Луной был полон сад. Лежали
Лучи у наших ног в гостиной без огней.
Рояль был весь раскрыт, и струны в нем дрожали,
Как и сердца у нас за песнею твоей.
(Стих посвящён [Татьяне Андреевне Берс (Кузьминской), сестре Софьи Андреевны Толстой, которая прекрасно пела).
Или представьте зиму в глуши, заметённый снегом сад, хмурое утро. Сердце сжимается от неясной тоски.
Какая грусть! Конец аллеи
опять с утра исчез в пыли.
Опять серебряные змеи
через сугробы поползли.
Друг, поэт Яков Полонский, сам умеющий передавать в стихах оттенки чувств, не мог постичь, откуда Фет брал такие звуки, краски, которых, казалось, и в звуковой палитре нет. Его отклик на стих поэта «Упрёком, жалостью внушённым, не растравляй души больной. Позволь коленопреклонённым мне оставаться пред тобой» - это крик восторга:
«Что ты за существо - не постигаю; ну скажи, ради бога и всех ангелов его, откуда у тебя берутся такие елейно-чистые, такие возвышенно-идеальные, такие юношественно-благоговейные стихотворения. Стихи эти так хороши, что я от восторга готов ругаться. Гора может родить мышь. Но чтобы мышь родила гору, этого я не постигаю. Это паче всех чудес, тобою отвергаемых». Насчёт «чудес» - это Полонский намекает на атеизм Фета. Он не был богоборцем, просто не верил, перед смертью отказался от причастия. Льву Толстому говорил: «Завидую. Вы верите, мне это не дано». От лютеранства по рождению был избавлен, к православию «прислонился» не более.
Но Фет поэт пространств запредельных. Он может назвать то, что на человеческом языке не имеет названия.
Одним толчком согнать ладью живую
С наглаженных отливами песков,
Одной волной подняться в жизнь иную
Учуять ветр с цветущих берегов...
Шепнуть о том, пред чем язык немеет,
Усилить бой бестрепетных сердец -
Вот чем певец лишь избранный владеет,
Вот в чем его и признак и венец.
Такие разные, и творчески, и политически, писатели, как Некрасов и Толстой, Салтыков-Щедрин и Аполлон Григорьев, Тургенев и Белинский высказывались о Фете так, словно он был каким-то камертоном поэтического дара. «Откуда у этого добродушного, толстого офицера берётся такая непонятная лирическая дерзость, свойство великих поэтов», - писал в 1857 году удивленный этим феноменом Лев Толстой. Белинский уверенно назвал Фета «из всех живущих в Москве поэтов самым даровитым» (1843 г.) Того же года зимой журнал «Отечественные записки» открылся стихом Фета «Я пришёл к тебе с приветом». Тургенев, охладевший к Фету за идейный «консерватизм», отвечает на его письмо, коллеги и соседа по Орловскому имению, по поводу перевода немецких поэтов: «Что Вы мне пишете о Гейне? Вы выше Гейне, потому что шире и свободнее его». (1855 г.) Александр Блок сознавал себя продолжателем Фета, потому что считал, как и его учитель, что «любовь - это действие, а не состояние». Анна Ахматова утверждала: «Именно поэзия Фета открыла не календарный, а настоящий двадцатый век». Антон Чехов, описывая лунный вечер, в свойственной молодому писателю ироничной манере вспомнил о гипнотической музе еще живого в 1880-е гг. Афанасия Афанасьевича: «Для полноты райской поэзии не хватало только г. Фета, который, стоя за кустом, во всеуслышание читал бы свои пленительные стихи». Некрасов ставил этого поэта по силе эмоционального воздействия сразу вслед за Пушкиным: «Читатель, понимающий, что такое поэтическое наслаждение, после Пушкина встретит его только в Фете». Даже Салтыков-Щедрин, не принимавший отвлечённой от идейной борьбы литературы, признавал, что «г. Фету бесспорно принадлежит одно из видных мест. Большая половина его стихотворений дышит самой искренней свежестью, а романсы его распевает чуть ли не вся Россия, благодаря услужливым композиторам». Насчёт «услужливых» Михаил Евграфович погорячился. Вряд ли к таковым относятся П.И. Чайковский («Я тебе ничего не скажу»), С.В. Рахманинов («В молчаньи ночи тайной»), а также Н.А. Римский-Корсаков, А.С. Аренский, А.Т. Гречанинов и еще многие известные и популярные.
О могучей власти над поэтом «божественного глагола» Фет сказал в статье «О стихотворениях Ф.Тютчева»: «Кто не в состоянии броситься с седьмого этажа вниз головой с непоколебимой верой в то, что он воспарит по воздуху, тот не лирик!» Это очень напоминает евангельскую историю, о том, как Христос шёл по воде, аки по суху, а апостол Петр, последовавший за ним, испугался и начал тонуть. Христос, поддержавший ученика, упрекнул: Маловерный, зачем ты усомнился? Фет требует от лирика такой же отваги и веры, какой обладает сам.
Лишь у тебя, поэт, крылатый слова звук
Хватает на лету и закрепляет вдруг
И тёмный бред души, и трав неясный запах;
Так, для безбрежного покинув скудный дол,
Летит за облака Юпитера орел,
Сноп молнии неся мгновенный в верных лапах.
Достаток, благоустроенные имения, заслуженное признание, титулы, звания. Всего этого он достиг «усильным, напряжённым постоянством», ценил и всем наслаждался. «Но я уверен, - писал хорошо знавший Фета критик Н.Н. Страхов, - что всего дороже на свете были ему стихи. Их прелесть - несравненная вершина поэзии. Чем дальше, тем больше это будут понимать и другие».
Удивительная натура: для лирического поэта он был слишком рассудочен, практичен, «человек обдумывания и расчёта»; для исправного служаки и фермера -- чересчур поэтически дерзок и волен.
Бегство в неволю
Фет воистину стал в истории литературы связующим звеном между началом и концом XIX века. Он родился, когда вышла первая пушкинская поэма «Руслан и Людмила», а скончался при триумфальном вступлении в литературу Максима Горького и главы русских символистов Валерия Брюсова. Но почвенно русский поэт, более того -- близкий к славянофилам, долгое время ни русским, ни дворянином, ни помещиком называться не имел права, почти сорок лет числился разночинцем, а до 25 лет вообще иностранцем, подданным немецкого герцогства Гессен-Дармштадт. До 53 лет боролся за дворянский титул и фамилию отчима - Шеншин. Только в 1873 году получил их обратно - после отчаянного обращения на высочайшее имя. Он писал «о жесточайших нравственных пытках» и «душевных ранах», которые ему причиняет лишение имени и титула. Александр II удовлетворил ходатайство, сказав: - Я представляю себе, сколько должен был выстрадать этот человек в своей жизни. И Фет с наслаждением читал рескрипт «О присоединении отставного гвардии штаб-ротмистра Афанасия Афанасьевича Фета к роду отца его Шеншина со всеми правами, званию его и роду принадлежащими».
На официальное возвращение Фету утраченных прав острослов Тургенев сказал: «Как Фет вы имели имя, как Шеншин только фамилию». Действительно, к 1870-м годам Фет был уже знаменитым поэтом со своим кругом читателей и поклонников. Следующий царь, Александр III, на настойчивое желание Фета непременно стать камергером к 50-летию творческой деятельности в 1888 году только плечами пожал: «Не пойму, зачем ему это камергерство. Камергеров у нас целые тысячи. И никто их не знает. А поэт Фет - единственный в России». Но придворное звание присвоил. Все-таки в табели о рангах это был чин 4 класса, соответствующий армейскому генерал-майору.
Его фамилию правильно писать «Фёт». Именно так она звучит по-немецки. Но при издании первого сборника «Лирический пантеон» в 1840 году ошибся наборщик в типографии, и закрепилось привычное написание. Кстати, даже вернув себе фамилию Шеншин, продолжал подписывать стихи как «Фет», в вопросе об «имени» полностью согласный с Тургеневым.
Обстоятельства его рождения столь же запутанные, сколь и загадочные. История начиналась буднично. Орловский помещик средней руки Афанасий Неофитович Шеншин 45 лет от роду, отставной штаб-ротмистр (в этом же чине спустя 38 лет выйдет в отставку его старший сын-поэт) ехал в германские земли на воды лечиться. Советовали ему минеральные источники Дармштадта, где лечили органы дыхания, пищеварения, разные хронические заболевания. Притом столица земли Гессен была административным центром, а не фешенебельным курортом, как Баден-Баден или Эмс. Здесь проживание было дешевле. Туда весной 1820 года и прибыл. В местной гостинице уже места не нашлось. Её хозяин помог снять жилье в доме у своего соседа - дармштадтского чиновника, обер-кригскомиссараКарла Вильгельма Беккера, с которым вместе жили младшая дочь Шарлотта, 22 лет, её муж Иоганн Фёт и их годовалая дочь Каролина. Фёт был старше жены на 9 лет, скромного происхождения, небогат и потому вынужден был проживать у тестя, так как не имел средств на покупку своего жилья. Периодически писал герцогу прошения о вспомоществовании. Шарлотта была за ним замужем полтора года, имела ребёнка и вновь находилась в положении.
Невозможно постичь, чем мог прельстить молодую привлекательную беременную женщину русский, вдвое старше её. Он был холост, некрасив (круглое лицо с широким носом, бакенбарды и усы с сильной проседью), нрав имел необщительный и угрюмый. Получалось, она полюбила Шеншина неизвестно почему так, что готова была ради него бросить мужа и дочь. Разве что была в экзальтации, позже приведшей её к полному расстройству психики. Припадки случались такие, что пришлось держать ее в отдельном флигеле. Умерла в 1844 году в 46 лет. Сначала никто не подозревал, что это наследственное сумасшествие в начальной стадии (потом всю жизнь Фет опасался безумия, впадал в тяжелые депрессии). Младшие дети Шеншины - два брата и сестра Фета были пациентами психиатрических больниц и в последствии сошли с ума. Итак, 1 октября 1820 года Шеншин и Шарлотта Фёт тайно бежали в Россию, в его имение Новосёлки, недалеко от Мценска. Перед отъездом Шеншин оставил письмо, в котором просил отца Шарлотты простить и благословить их союз. Старик Беккер никакого благословения, конечно, не дал. В негодовании от поступка дочери он писал Шеншину: «Употреблением ужаснейших и непонятнейших средств прельщения лишена она рассудка и доведена до того, что без предварительного развода оставила своего обожаемого мужа Фёта и горячо любимое дитя». Несколько утешили старика переданные Шеншиным 10 тыс. гульденов на воспитание Каролины, малолетней дочери Шарлотты, оставленной ею в Дармштадте. Побег был чистой авантюрой. Но характер у женщины был импульсивный, она могла молниеносно принимать решения, даже судьбоносные. Во-первых, ее угнетала бедная и финансово, и событиями обывательская жизнь, протекавшая слишком тихо, чинно. Были неясные порывы неуравновешенной психики к иррациональным поступкам. Во-вторых, муж был вовсе не «обожаемый», он предпочитал проводить время в пивной, чем с семьёй. И потом её глубоко впечатлили рассказы Шеншина о преимуществах жизни в России и укрепили решение Шарлотты бежать из дома с любовником. Возможно, женщину могла бы остановить мать, но Генриетта Кристина, урожденная баронесса фон Гагернскончалась в 1801 году, когда малышке было лишь 3 года.
В поместье Новосёлки, на чужбине, ее нрав резко изменился. Эта стройная, небольшого роста женщина, темно-русая, с карими глазами и правильным носиком никак не проявляла следов бурной страсти и решительности, приведших ее в Россию. Как и все домашние, мужа она боялась, полностью подчинялась, не имела права голоса ни в домашнем хозяйстве, ни в воспитании, ни в определении будущего детей, которых искренне любила. Со всем смирилась: с натуральным хозяйством, строгой экономией, поскольку имение было расстроено старыми карточными долгами Шеншина, сделанными во время его военной службы. Она не могла себе позволить никаких женских покупок. И если бы не добрые родственники, Шарлотта не имела бы ни одного шелкового платья. Фет называл мать мученицей, страдалицей. Она быстро утрачивала здоровье, полнела, все реже вставала с постели. Тем не менее, регулярно рожала Шеншину детей, родила восьмерых, из которых половина умерли в младенчестве.
Шеншин дома был суров, к домашним неласков и своих крестьян притеснял. Тотчас по приезде любовь помещика к увезённой им женщине остыла. «Я никогда не видел ни малейшей к ней ласки со стороны отца, - вспоминал Фет, - никогда даже руки не подавал». Скуп на ласку был и к детям. Они росли бесправными перед отцом, в страхе перед ним. У него были странные представления о воспитании: иметь игрушки, есть сладости запрещал. Даже общеупотребимый сахар мог быть выдан только заболевшему ребёнку. И только по рецепту врача. Фет испытывал из-за своего положения парии бесконечные унижения перед детьми соседей-помещиков. Единственно, следует отметить, что Шеншин ко всем детям относился ровно, Афанасия никак не выделяя. И потом позаботился о его образовании.
Маленький Афанасий, родился в Новоселках 23 ноября (5 декабря) того же 1820 года. Шеншин крестил его в церкви как православного, назвал Афанасием Шеншиным, своим сыном, будучи неженатым и твердо зная, что ребёнок - сын немца Фёта. Это было, конечно, незаконно. Однако пьяненький, бедный до нищеты попик за небольшую мзду исполнил волю помещика, который на своей земле был царь, бог и воинский начальник. Потом надо было всё-таки узаконить положение гражданской жены, венчаться. Начал Шеншин дело о разводе Шарлотты с Фётом. Тот ни в какую. Но за 35 тыс. руб. развод подписал, категорически, однако, отказавшись признать Афанасия своим сыном. И сам потом женился на гувернантке. Теперь лютеранку Шарлотту предстояло превратить в православную. И это дело провернули. Мама Афанасия крестилась как Елизавета Петровна, затем провели обряд венчания. На дворе стоял уже 1822 год. И Афанасий два года при невенчанных родителях был незаконорожденным. Потом сам Шеншин отвёл глаза соседям, сказав, что, якобы, женился на Шарлотте еще в Дармштадте в лютеранской кирхе. Этот документ о лютеранском венчании родителей и, стало быть, законном появлении мальчика на свет, потребовал Сенат, когда в 1873 году Фет подал просьбу царю о признании его самого и его потомков дворянами. Фет, прекрасно зная о своем происхождении, ответил, что за давностью лет разыскать подлинный акт обряда венчания невозможно. Известному поэту это беззаконие охотно простили.
Фет - имя страдательное
Афанасий рос в имении как дворянский сын Шеншин. Систематического образования мальчик не получил. Его учили, кроме матери, люди случайные - грамотные дворовые, камердинеры, повара, гувернантки, семинаристы. Свои «уроки» давали крестьянский уклад, сельский быт, природа лесов и степей. И так до 14 лет. Если бы Фётродился и рос в Дармштадте, то стал бы обычным немецким бюргером, но воспитанный в поместье Шеншина на орловщине, вырос исконным русским, как сын турчанки Василий Жуковский, как полудатчанин-полунемецВладимир Даль, полуирландец сын Джанны О,Рейли князь Вяземский и проч. И полностью опрокинул старую поговорку «Что русскому здорово - немцу смерть». Отец своего пасынка и по крови немца все-таки хотел отдать в какое-то приличное образовательное заведение. Повез в Петербург, пришёл как предводитель дворянства Орловской губернии к В.А. Жуковскому, человеку влиятельному, воспитателю наследника цесаревича. Добрый царедворец подсказал Шеншину, что отрока лучше отвезти в области с немецким населением, где он не будет выделяться. Написал письмо к ректору университета в Дерпте (ныне Тарту) Ивану Мойеру, своему зятю. Иван Филиппович подумал и адресовал Шеншина еще дальше, в лифляндский городок Верро (теперь Выру, Эстония), где находился известный и престижный немецкий частный пансион доктора ХейнрихаКрюммера. Там Афанасию предстояло прожить три года, ни разу не побывав дома из-за отдалённости Орловской губернии. Позже в воспоминаниях Фет отметит, что в пансионе действовала чёткая, по немецки педантично продуманная система воспитания и образования. Был прекрасный подбор учителей. Преподавали греческий и латынь, геометрию и музыку. Воспитывали чувство ответственности доверием, предоставлением максимально возможной свободы, выдачей в конце каждого месяца ученикам карманных денег. Один из уроков посвящался разбору творчества немецких поэтов. И Фет был отмечен удачным переводом на русский стихов Шиллера. Правда, русский язык - единственный предмет, который преподавали довольно плохо. Поэтому юноша предпочитал общаться по-немецки даже когда необходимо было переходить на русский. Долгое время Афанасий считал, что в классе он среди немцев единственный русский. Но подростка ждал жестокий удар.
Орловская консистория (церковная канцелярия) заинтересовалась документами, по которым сын помещика Шеншина поехал учиться. (А может им подсказал какой-нибудь доброжелатель). Достаточно быстро обнаружилось, что дата венчания родителей Афанасия не совпадает с датой рождения мальчика. Шеншин обвенчался с Шарлоттой Фётчерез два года после рождения «законного наследника». Крещальная запись была отменена, отцом новорожденного признали первого мужа Шарлотты, Иоганна Фёта. Хотя сам Фёт до смерти в 1826 году категорически отказывался признать сына и никакого наследства ему не оставил. Шеншин потом писал брату Шарлотты Эрнесту Беккеру: «Очень мне удивительно, что в завещании Фёт забыл и не признал своего сына. Человек может ошибаться. Но отрицать законы природы - очень уж большая ошибка». После его кончины Шеншин и Шарлотта (Елизавета Петровна) с большим трудом добились, чтобы дармштадтские родственники выправили документ о настоящем отцовстве Фёта, Афанасий должен был носить «честную немецкую фамилию» человека, которого он никогда в жизни не видел. Это избавляло его от клейма незаконнорожденного. Но вместе с тем он был официально лишён потомственного дворянства, прав стать помещиком и наследовать родовое имение и даже называться русским и подданным Российской империи. Теперь Афанасий Фётобязан был подписывать документы таким образом: «К сему иностранец Фёт руку приложил». Об этих переменах в судьбе подростка из дому известили письмом, где без объяснений и утешений было сухо указано, что с этого часа Афанасий считается сыном другого человека, с новой фамилией, без прав и обеспеченного будущего. Вскоре Фет на себе ощутил все последствия его нового положения. Теперь он стал безвестным иностранцем тёмного происхождения. И никому не мог объяснить, почему он «Афанасьевич», но «Фёт». Это стало для него тяжёлой психологической травмой на всю жизнь.
Ему предстояло пережить злые догадки и насмешки товарищей немцев, заново утверждать свой статус в пансионе. Он не сломался и доказал, что крепость духа и энергия способны вновь вызвать уважение пансионеров. Например, привлекала его способность к механике. Как-то Афанасий без всякого хвастовства признался учителю, что если бы вдруг обеднел, то смог бы зарабатывать на хлеб пятью профессиями. Доказывая свои способности к ремеслу, он чинил часы без специальных инструментов, лишь с помощью штопальной иглы и испорченного рейсфедера. Сотворил и более удивительную вещь - с помощью товарища, также склонного к технике, в комнате за печью замаскировал, врезав в деревянную стену, небольшой токарный станок. На нем точили коньки и перочинные ножики и даже вытачивали шахматные фигурки. Так что практические навыки и способность себя обеспечить сформировались еще в ранней юности.
Он научился не подавать вида, как больно было ему узнать, что отец оказался отчимом, хотя внешне тот никогда не отделял его от родных детей, и лишён всего, что, казалось, принадлежит ему по праву. Через 40 лет, когда Фету было возвращено все отнятое в 1834 году, он писал жене: «Теперь, когда все, слава Богу, кончено, ты представить себе не можешь, до какой степени мне ненавистно слово Фет. Умоляю тебя мне его не писать, если не хочешь мне опротиветь. Если спросить, как называются все страдания, все горести моей жизни? Я отвечу: имя им - Фет». Дружески относившийся к нему Лев Толстой писал поэту: «Я всегда замечал, что это мучило вас, и хотя сам не мог понять, чем тут мучиться, чувствовал, что это должно было иметь влияние на всю вашу жизнь». С 1873 года Фет с гордостью ставил подпись на бумагах «Орловской губернии помещик Афанасий Шеншин». А фамилию Фет просто выкорчевал (кроме публикации стихов), свёл даже со столового серебра, скатертей и салфеток, испытывая перед дворянством, так дорого ему доставшимся, священный трепет.
Монета Банка России на 200 лет со дня рождения А. А. Фета на фоне стилизованных поэтических строк; справа — рельефные изображения пера и поющего соловья.
«Высказывать хочу порыв души»
После немецкого пансиона Шеншин поместил пасынка в пансион к профессору Московского университета М. Погодину для подготовки к учёбе в вузе. Афанасию 17 лет, и нем начинает рождаться поэт, еще робкий, неуверенный в своих силах.
Стихом моим незвучным и упорным
Напрасно я высказывать хочу
Порыв души...
Поступив через год на словесный факультет, «студент из иностранцев» (как был обязан именоваться) Фет с головой окунулся не в учёбу, а в стихию стиха. Писал лихорадочно, на лекции ходил через пень колоду, отчего дважды оставался на второй год и проучился шесть лет вместо четырёх (1838-1844). Показал сочинения своему патрону Погодину, тот одобрил, поместил один стих в редактируемом им журнале «Москвитянин», опубликовал сочинения и в «Отечественных записках» Краевского. Погодин на правах старого знакомого дал прочесть понравившиеся ему стихи Фета Н.В. Гоголю, который одно время преподавал историю в университете. Николай Васильевич внимательно посмотрел и произнёс: «Это несомненное дарование», советовал продолжать. Афанасий подружился с сокурсником Аполлоном Григорьевым, тоже увлечённым стихами и тоже незаконорожденным, сыном дочери кучера. Попросил отчима поместить его в дом Григорьевых на правах пансионера. Там молодые люди организовали кружок, в котором серьезно разбирали философию Гегеля, литературную критику. А у Фета, в душе глубоко переживающего резкие перемены в общественном статусе, начались приступы острого психического расстройства, депрессивных состояний. Да такие страшные, что Григорьев проводил ночи у постели больного, боясь за его рассудок и предупреждая попытки самоубийства. Так повлияло на Фета разрушение его детского мира, а также поиск ответов на вопросы «кто я», «зачем я», «что мне делать, как быть». «Дом Григорьевых был истинной колыбелью моего умственного я», - вспоминал Фет.
Он решил литературную деятельность сделать своей профессией. Собрал ряд стихотворений, занял 300 рублей (которые отдать так и не сумел) у горничной Григорьевых и в 1840 г. издал сборник баллад, элегий, идиллий, эпитафий «Лирический пантеон» под именем А.Ф. Критик Белинский откликнулся сочувственно: г.Ф. много обещает. Фет был окрылён. Совсем почти забросил лекции в университете ради стихов. Но надежды на возможность жить литературным трудом быстро развеялись. Издание не окупилось. Понял, что литература ни достатка, ни даже материальной независимости не даст.
1844 год стал переломным во многих отношениях. Фет окончил университет. Была надежда на поддержку любившего его крестного, дяди Петра Неофитовича. Он был холост, бездетен и обещал Афанасию «стартовый капитал» сто тысяч. Но осенью дядя скоропостижно скончался, а деньги куда-то исчезли. В старости Фет дважды заполнял книжечки вопросов, которые предлагали дамы-составительницы. И оба раза на вопрос о самых тяжёлых минутах вашей жизни, отвечал - когда узнал, что все моё достояние расхищено. В этом же году после длительной болезни умерла Елизавета Петровна, страдалица мама. Перед Фетом остро встал вопрос о том, как жить, как вернуть имя, дворянство. Отцовское имение ему не полагалось, оно досталось сестре Надежде Шеншиной. И материально его обеспечить Шеншин не имел возможностей. Юноша мог стать чиновником или учителем, но из этих профессий в дворяне выхода нет. Единственным способом достичь намеченных целей была военная служба, ибо по тогдашним законам первый же офицерский чин давал такое право.
Продолжение следует…
Автор: Виктор Малков