Я привыкла думать, что я бесстрашная.
Серьезно. Я много раз оказывалась в ситуациях, где другие бы сломались. А я — нет. Я собиралась. Шла дальше. Решала. Спасала. Контролировала. Мне казалось, что страха во мне просто нет. Ну, или почти нет.
Но недавно меня накрыло одной мыслью, от которой стало зябко.
А что, если страх есть? Просто он невидим? Что, если он прячется так глубоко и так ловко, что я принимаю его за бодрость? За активность? За вечную занятость?
Я не боюсь одиночества — потому что я никогда не даю себе оказаться в тишине. Я всегда в гуще событий. Всегда кому-то нужна. Всегда решаю чьи-то проблемы. И вот этот вечный бег — разве это не страх? Разве это не попытка не останавливаться, потому что если я остановлюсь — кто останется рядом?
Я поймала свой страх не в коленях. Не в дрожи.
Он был во рту. Горечь на корне языка. Спазма в горле, когда я хотела попросить о помощи — и не могла. Он был в том, что «мелкие удовольствия» я вычеркнула как неважное. Некогда. Не до того.
Страх одиночества у бесстрашной женщины выглядит как неспособность остановиться.
Потому что если я перестану быть полезной — я вообще кому-то нужна? Если я не буду спасать — есть ли я?
Я долго думала, что я сильная. А потом поняла: я просто не умела замечать свой страх. Он прятался в моей занятости. В готовности вскочить по первому зову. В том, что я не оставляла себе места у очага.
Мой страх одиночества выглядел как фраза: «Я никому не нужна, если я не полезна».
И это было так больно, что я решила не замечать. И просто бежать.
Так вот. Первая глава новой книги могла бы начаться именно с этого признания. Не с «мне страшно». А с «я думала, я бесстрашная, но я просто очень хорошо пряталась».