Скрип половицы в прихожей разбудил меня в четыре утра. Я лежал и слушал, как Нелли тихо, на цыпочках, пробирается в спальню. Телефон в её руке подсвечивал лицо синим.
– Ты не спишь? – шёпотом спросила она.
– Уже нет.
– Извини. Я на кухне сидела. Не могла уснуть.
Я ничего не ответил. Повернулся к стене и закрыл глаза. Синий свет погас. Она легла рядом, холодная, как будто пришла с улицы.
Это был апрель. А в феврале я ещё ничего не подозревал.
Мы прожили вместе одиннадцать лет. Нелли работала бухгалтером на заводе «Прогресс», я ведущим инженером в проектном бюро. Дочке нашей, Варе, восемь. Ипотека почти выплачена, машина моя, «Шкода» серая, куплена три года назад в кредит, но кредит я закрыл досрочно.
Я считал, что у нас всё хорошо.
Первый раз слово «казино» я услышал от Нелли лет пять назад. Она пришла с работы и смеялась:
– Девчонки в обед показали сайт один. С автоматами. Я два рубля положила, пять выиграла. Представляешь?
– Пять рублей выиграла? – переспросил я.
– Ну да. Ерунда полная, но смешно.
Я тогда поулыбался и забыл. А зря.
В феврале этого года я заметил, что с карты пропадают деньги. Не много. Три тысячи, потом пять. Переводы на какие-то незнакомые названия: «Платёжный сервис», «ООО Технорезерв». Я сначала подумал, мошенники.
– Нель, глянь, у меня списания странные.
Она посмотрела в телефон. Долго. Слишком долго для такого простого дела.
– А, это я, наверное, за Варины кружки платила. Через какой-то сторонний сервис. Там у них касса глючит.
– А почему с моей карты?
– Так ты же сам мне её привязал. К моему приложению. Забыл?
Я не забыл. Я знал, что привязывал. И я поверил. Потому что какой смысл жене врать мужу про детские кружки.
Через неделю списаний стало больше.
Варя болела ангиной, и я сидел с ней дома. Нелли ушла на работу пораньше. Я заварил чай, включил дочке мультфильмы и открыл банковское приложение.
За две недели с карты ушло сорок семь тысяч.
Я сидел и смотрел на эту цифру. Сорок семь. Моя зарплата за полмесяца. И ни одного магазина, ни одной нормальной покупки. Только эти «платёжные сервисы» с мутными названиями.
– Папа, а чай горячий? – позвала Варя.
– Остынет сейчас, солнце.
Я отнёс ей кружку. Вернулся на кухню. Сел.
Набрал Нелли. Трубку она взяла на пятом гудке.
– Ты чего?
– Зайди в обед домой. Разговор есть.
– Олег, я занята. Что случилось?
– Зайди.
Я положил трубку.
Она пришла в час дня. В пальто, с сумкой через плечо, с виноватым лицом ещё до того, как я открыл рот.
– Садись, – сказал я.
Она села.
– Объясни мне вот это, – я повернул к ней ноутбук с выпиской.
Нелли посмотрела. Потом посмотрела на меня. Потом снова на экран.
– Олег, я хотела сказать. Честное слово, хотела.
– Что сказать?
– Я немножко играла. В онлайне. Слоты эти, ну, автоматы. Просто для удовольствия, после работы голова трещит, я расслаблялась.
– На сорок семь тысяч расслаблялась?
– Нет, что ты! Не совсем я. Там и возвраты были, и пополнения. Туда-сюда крутилось. Чистого проигрыша немного.
– Сколько немного?
Она молчала.
– Сколько, Нелли?
– Тысяч пятнадцать. Может, двадцать.
Я вдохнул и выдохнул.
– Удали приложение. Сейчас. При мне.
Она достала телефон. Нашла иконку. Я смотрел, как её палец нажимает «удалить». Как появляется всплывающее окно. Как она подтверждает.
– Всё, – сказала Нелли. – Прости меня. Я правда не думала, что так затянет.
– Больше ни разу. Ты поняла?
– Поняла. Клянусь Варей.
Я тогда поверил. И это была моя первая большая ошибка.
Две недели всё было тихо. Списаний не было. Нелли приходила с работы, играла с Варей в настольные игры, варила борщ, смеялась над моими рабочими байками. Я даже подумал: вот и хорошо, что вовремя заметил.
В один из вечеров я обнял её на кухне:
– Ты у меня молодец, что справилась.
– Я очень старалась, Олежа, – она уткнулась мне в плечо. – Это как наваждение было.
– Всё прошло?
– Всё прошло.
А через неделю ей позвонили из какого-то банка. Я был в ванной, слышал через дверь обрывки.
– Нет, я уточню и перезвоню... Да, я в курсе суммы... Завтра, хорошо.
Я вышел. Она стояла у окна с телефоном.
– Кто звонил?
– По работе. Квартальный отчёт горит.
И улыбнулась. Так ровно, так спокойно улыбнулась, что я даже не стал проверять.
Вторая ошибка.
В конце марта мне позвонил тесть, Виктор Павлович.
– Олег, ты дома?
– Дома, а что?
– Я заеду минут через двадцать. Разговор есть.
Тесть никогда не приезжал без повода. И голос у него был такой, каким он обычно сообщал, что умер кто-то из дальней родни.
Он пришёл, снял куртку, прошёл на кухню. Нелли с Варей уехали к подруге на день рождения.
– Олег, – сказал Виктор Павлович и положил на стол бумагу. – Я вчера в сберкассе был. Попросили объяснить, почему я поручителем не явился на продление.
– Какое продление? Какое поручительство?
Он посмотрел на меня очень внимательно.
– Ты не знал?
– О чём я не знал?
– Нелли взяла кредит полтора года назад. Триста тысяч. Я подписался поручителем. Она сказала, вам на ремонт санузла нужно.
Я сел.
Санузел мы не ремонтировали. Никогда. Полтора года назад мы купили Варе ортопедический стул и новый холодильник. И то на зарплату.
– И что с этим кредитом?
– Она его не платит уже четыре месяца. Банк на меня вышел. Процентов уже набежало, сумма под триста восемьдесят.
Я посмотрел на тестя и понял: он сейчас тоже плачет внутри, просто мужчина старой закалки, не покажет.
– Виктор Палыч, простите меня.
– Ты-то при чём? Я свою дочь вырастил.
Когда Нелли вернулась, Варя сразу ушла в свою комнату смотреть планшет. Тесть ждал на кухне. Я встретил её в коридоре.
– Папа приехал? – удивилась Нелли, увидев его куртку.
– Приехал.
Она прошла на кухню. Увидела бумаги на столе. Увидела наши лица. И в одно мгновение с её лица сошла вся краска, все эти смешинки с дня рождения, вся домашняя расслабленность.
– Пап, – начала она.
– Сядь, Нелли.
Она села.
– Ты мне сказала, на ремонт.
– Пап, я отдам. Я всё отдам, просто сейчас трудный период.
– Какой трудный период, Нелли? Ты замужем за хорошим человеком, работаешь, дочь здорова. Какой у тебя трудный период?
Она заплакала. Настоящими слезами, не теми, что выжимаются для манипуляции. Я видел разницу. Или думал, что видел.
– Я проиграла, – сказала она. – Я всё проиграла.
– Сколько? – спросил я.
– Кредит. И ещё микрозаймы. Три штуки.
– Сколько всего?
– Тысяч шестьсот.
Виктор Павлович встал, подошёл к окну, постоял там молча. Потом повернулся:
– Олег, я свою часть закрою. Триста восемьдесят. Это моя ответственность, я поручился. Остальное как хотите.
– Папа, не надо... – начала Нелли.
– Надо. Я дурак, что не проверил. А ты, – он посмотрел на неё, – ты к врачу пойдёшь. Не к психологу, который три раза послушает и отпустит. К настоящему. В диспансер. Это болезнь, её лечат.
Нелли кивала и кивала.
– Завтра, – сказал тесть. – Завтра запишешься. Я проверю.
Он ушёл. Мы остались вдвоём на кухне. Варя спала уже, наплакавшись в планшет.
– Олег, я понимаю, ты меня сейчас возненавидишь.
– Я не ненавижу. Я просто не понимаю.
– Чего ты не понимаешь?
– Как ты смотрела мне в глаза. Каждый день. Одиннадцать лет мы вместе. И ты смотрела и врала.
Она сидела и молчала. Потом сказала тихо:
– Я сначала выигрывала. Представляешь, в первый же месяц шестьдесят тысяч подняла. Я думала, это такая подработка. А потом начало уходить. И я не могла остановиться, потому что казалось, вот-вот отыграюсь.
– Ты на Варины деньги играла? На отложенные?
Она кивнула.
У нас был депозит. Сто пятьдесят тысяч, копили дочке на летний лагерь в Крыму и на репетитора по английскому. Я его не проверял уже год, доверял.
– Там ноль?
– Там ноль, Олег.
Я не спал в ту ночь. Лежал и думал: как так получилось, что человек, с которым я делю постель, которого я вожу в отпуск, для которого я покупаю цветы на восьмое марта, оказался совершенно чужим.
Утром я сказал:
– Так.
- завтра идёшь в диспансер.
- все карты отдаёшь мне. Зарплату тебе буду выдавать наличными, по необходимости.
- мы поговорим с твоей сестрой. Пусть Зоя про тебя всё знает. На всякий случай.
– Зачем Зое?
– Затем, что если ты ещё раз сорвёшься, один я не вытяну.
Она согласилась на всё.
Я позвонил Зое сам. Старшая сестра Нелли, пятьдесят один год, преподаватель в колледже, строгая и трезвая, как хирург.
– Зоя, здравствуй. Нужно поговорить.
Выслушав меня, она долго молчала в трубку.
– Олег, я не удивлена.
– Как не удивлена?
– Она в подростковом возрасте тянула у мамы деньги. На игровые автоматы, в те, в жёлтых ларьках, помнишь? Мы тогда думали, детское. Переросла. А оно вон как.
– Ты мне не сказала.
– А что я должна была сказать, Олег? Я не знала, что это вернётся.
Я положил трубку и подумал: сколько ещё людей знали о моей жене что-то, чего не знал я.
Апрель. Нелли ходила к наркологу. Приносила справки. Показывала мне расписание групповой терапии по средам. Я видел, что она старается. Она правда старалась.
Мы начали гасить долги. Тесть закрыл триста восемьдесят. Я взял на работе премию вперёд, перевёл свой НЗ, занял у Рустама, друга со студенческих. Рустам не спрашивал зачем, просто перечислил двести тысяч:
– Отдашь, когда сможешь.
– Рустам, я...
– Не надо, Олег. Я у тебя когда жену хоронил, помнишь, кто первый приехал?
Микрозаймы мы закрыли. Остался один кредит в банке, на двести тысяч. Тянули по графику.
Я выдохнул. Мне казалось, самое страшное позади.
В начале мая у меня была командировка в Ростов. Три дня. Я уехал в понедельник утром, Нелли отвезла меня на вокзал.
– Ты как? – спросил я у неё на перроне.
– Я нормально. Правда.
– Звони каждый вечер.
– Хорошо.
Она позвонила в понедельник. Во вторник. В среду. Голос был спокойный, обычный. Рассказывала про Варину школу, про то, что тёща простудилась, про новый сериал.
В четверг я вернулся. Поезд пришёл в семь утра. Я вышел из вагона, прошёл по перрону, поднялся на привокзальную площадь.
На площади, где я оставил свою серую «Шкоду» три дня назад, её не было.
Я подумал: эвакуатор. Или угнали.
Открыл телефон, зашёл в приложение ГИБДД. Эвакуации не было. В угоны машина не числилась.
Я позвонил Нелли.
– Олежа, ты приехал?
– Приехал. Нель, где машина?
Пауза. Такая длинная пауза, что я услышал, как у меня стучит сердце.
– Какая машина?
– Наша, Нелли. Серая «Шкода». Которую я три дня назад оставил на вокзале. Где она?
– Олег, я всё объясню. Ты только не кричи. Я сейчас приеду за тобой на такси.
– Где моя машина, Нелли?
Снова пауза. Потом тихо:
– В ломбарде.
Я стоял на привокзальной площади, люди шли мимо с чемоданами, где-то кричали таксисты, а у меня в голове звенело одно слово: ломбард.
– Как в ломбарде? Машина на мне оформлена. Как ты её заложила?
– Я... там не совсем ломбард. Это такая контора, автоломбард. Они берут под ПТС.
– ПТС лежит у меня в сейфе.
Молчание.
– Нелли. Нелли, ты открыла сейф?
– Да.
– Откуда ты знаешь код?
– Я давно знаю, Олег. Ты при мне менял его два года назад.
Я сел прямо на свою дорожную сумку. Прохожий посмотрел на меня удивлённо.
– Когда ты её отдала?
– Во вторник.
– Ты мне во вторник вечером рассказывала про тёщин насморк.
– Олег, я всё верну. Я отыграю.
– Что ты сказала?
– Я... я не так выразилась.
– Ты отыграть собралась? На мою машину?
Я положил трубку.
Я взял такси до автоломбарда. Адрес Нелли мне прислала. Контора на окраине, в полуподвале, с вывеской «Деньги под ПТС».
Парень за стойкой лет тридцати, в спортивном костюме, посмотрел на мой паспорт.
– Машина ваша?
– Моя.
– Залоговая сумма четыреста тысяч. Проценты три процента в день. На сегодня к возврату четыреста тридцать шесть.
– Сколько?
– Четыреста тридцать шесть тысяч. Договор на месяц, но проценты ежедневные.
– Её заложили три дня назад на четыреста тысяч?
– Да.
– Моя машина стоит миллион двести.
Парень развел руки.
– Это не моё дело. Ваша супруга принесла ПТС, документы в порядке, доверенность у неё на ваши полномочия. Мы оформили.
– Какая доверенность?
Он повернул ко мне листок. Нотариальная доверенность. Моя подпись. Только подпись была не моя.
Я приехал домой около полудня. Нелли сидела на кухне. Глаза красные.
– Олег, прости меня.
– Подпись на доверенности чья?
– Моя. Я нашла нотариуса, который закрывает глаза. За двадцать тысяч.
– Ты не просто машину заложила. Ты подделала документы. Это уголовка, Нелли.
– Я знаю.
Я сел возле.
– Сколько ты проиграла в эти три дня?
– Четыреста тысяч.
– Все четыреста? Всю сумму с ломбарда?
Она кивнула.
– За три дня.
Снова кивок.
Я смотрел на эту женщину и не узнавал её. В тридцать пять лет с бухгалтерским образованием. Мать моего ребёнка. Та, которая в субботу пекла блины с творогом.
– А терапия?
– Я ходила, Олег. Честно ходила. Но во вторник... я просто зашла на один сайт, глянуть. И всё.
– И всё.
– Я больной человек, Олежа. Ты должен меня понять.
Я встал.
– Я тебя понимаю, Нелли. Вот что самое страшное, что я тебя понимаю. Ты больна. Это не твоя вина. Но это моя машина. Мой кредит, который я закрыл потом и кровью. Моя работа, на которую я езжу. И моя дочь, которая через три года пойдёт в пятый класс, а ей репетитор нужен, а не Крым.
– Ты меня бросаешь?
– Я ещё не знаю, что я делаю.
Я позвонил Рустаму.
– Друг, мне нужно четыреста тридцать шесть тысяч. Сегодня.
– Олег, ты серьёзно?
– Серьёзнее не бывает.
Через два часа он приехал ко мне во двор на своём внедорожнике. Вышел, обнял меня, протянул конверт.
– Тут наличкой, как просил.
– Рустам, я...
– Олег, молчи. Потом расскажешь. Поехали выкупать.
Мы вдвоём поехали в автоломбард. Я отдал деньги, забрал ПТС и ключи. Моя серая «Шкода» стояла на парковке рядом с чьим-то «Мерседесом» и потрёпанной «Ладой». Одна фара в грязи. На бампере свежая царапина.
Я сел за руль. Завёл. Двигатель заработал ровно, как обычно.
Рустам сел рядом.
– Куда едем?
– Не знаю.
Мы молча постояли минут десять.
– Я к матери, наверное, – сказал я. – На пару дней. Подумать.
– А Варя?
– Варю к тестю отвезу. Нелли сейчас нельзя с ней оставаться.
– Согласен.
Вечером я приехал к Виктору Павловичу. Он встретил меня во дворе, не удивился совсем.
– Что случилось? – спросил он, глядя на Варин рюкзак у меня в руке.
– Машину заложила. За три дня проиграла четыреста тысяч. Подделала мою подпись на доверенности.
Виктор Павлович постоял молча. Потом сказал:
– Варя сегодня ночует у нас. И завтра. И сколько надо.
– Спасибо.
– Олег, – он посмотрел мне в глаза. – Ты ей ничего не должен. Ни как мужчина, ни как муж. Если решишь уходить, я пойму. И мать её поймёт.
– Я пока не решил.
– Ты думай.
У матери я прожил неделю. Ел её пельмени, смотрел с ней сериалы про деревенских, спал в своей старой комнате, где на стене до сих пор висел мой школьный аттестат.
Мама ничего не спрашивала. Только один раз, на третий день, за чаем:
– Ты Варьку любишь?
– Ты же знаешь.
– А Нельку?
Я долго не отвечал.
– Любил, мам. Не знаю, что я сейчас.
Она кивнула и больше не спрашивала.
Нелли звонила каждый день. Я не брал. Потом написала в мессенджере:
– Олег, я в клинику легла. На три недели, закрытая программа. Сама поехала, папа помог с оплатой. Когда выйду, будем разговаривать. Я пойму любое твоё решение.
Я прочитал и не ответил.
Через три недели я забрал её из клиники. Не потому что простил. Потому что обещал приехать, когда выпишут, а обещания я держу.
Она вышла похудевшая, с собранным рюкзаком, без косметики. Села в машину.
– Здравствуй, – сказала.
– Здравствуй.
– Куда едем?
– К твоему отцу. Варя там.
Мы ехали молча. На светофоре Нелли повернулась:
– Олег, я хочу сказать одно. Я не жду, что ты меня простишь. Я, может, сама себя не прощу. Но я буду лечиться. Долго. И если ты захочешь развестись, я не буду мешать. Всё оформлю как тебе надо.
Я кивнул.
– Я подумаю, Нелли.
– Хорошо.
Мы сейчас живём раздельно. Она у отца, я с Варей дома. Варя знает, что мама болеет, что мама лечится, и мама к ней приезжает по субботам. Мы все делаем вид, что это временно.
Я не стал разводится.
Не потому, что надеюсь. Не потому, что жалко прошлого. А потому, что у меня в голове всё время вертится один вопрос: если я уйду, кто будет стоять рядом с ней, когда она сорвётся следующий раз? А она сорвётся. Врачи прямо сказали: это ремиссия, не выздоровление.
Тесть говорит: это не твоя ответственность.
Рустам говорит: беги, пока молодой.
Мама молчит.
А я смотрю на свою серую «Шкоду» во дворе, на царапину на бампере, которую так и не подкрасил, и думаю: как же я проворонил всё это. Как одиннадцать лет можно жить рядом с человеком и не видеть, что внутри у него пожар.
Знаете, что меня больше всего поразило во всей этой истории? Не то, что она играла. Не то, что подделала подпись. Не то, что заложила машину.
А то, что в понедельник вечером она позвонила мне в Ростов и голос у неё был совершенно обычный. Тёплый. Родной. Рассказывала про тёщин насморк.
Вот это я теперь не могу забыть.
И не знаю, смогу ли когда-нибудь.
Рекомендуем почитать