Марина три раза нажала на звонок. Потом четвёртый.
В квартире кто-то ходил. Шлёпали тапочки по ламинату. Хлопнула дверца шкафа. Запах борща тянул сквозь щель и смешивался с холодом подъезда. Пахло лавровым листом и жареным луком.
– Лидия Петровна, откройте.
Тишина.
– Я слышу, что вы дома.
За дверью всё стихло. Как будто человек встал посреди комнаты и задержал дыхание. Марина знала эту паузу. Такая пауза бывает, когда в квартире решают, как лучше соврать.
Она поставила чемодан на кафель. Чёрная ткань блеснула под лампочкой. На ручке остался ярлычок с аэропорта, Марина его не сняла. Сумка через плечо давила ключицу. Ключ она держала в кулаке. Металл нагрелся от ладони.
Ключ она не повернёт.
Хорошо, что не повернёт. Она ещё не решила, как войти: молча, или как-то иначе.
– Лидочка, это ты там? – голос соседки откуда-то сверху, с лестничного пролёта. – Ты мне давеча книжечку обещала, про рассаду. Не занесёшь?
Марина подняла голову. Соседка, Галина Ивановна, стояла в халате и с пакетом. Халат был в мелкий цветочек, будто куст смородины. Галина Ивановна посмотрела на чемодан.
– А ты, деточка, откуда?
– Из Самары.
– Командировка, что ль?
– Да.
– Ну дела. А Лидочка-то не открывает.
Марина улыбнулась. Улыбка получилась ровной, без щёк.
– Спит, наверное.
– Какое спит. Она только что мусор вынесла, я видела. Лида! – Галина Ивановна стукнула в дверь костяшками. – Лида, тут к тебе!
Ответа не было.
Галина Ивановна поджала губы и пошла наверх. Тапочки её шаркали по ступеньке. Марина дождалась, пока стихнет звук. Потом она снова нажала на звонок и держала палец дольше, чем хотелось бы. Звонок был пронзительный. Она чувствовала, как он звенит у неё в зубах.
– Я не открою. – Голос Лидии Петровны наконец прозвучал из-за двери. – Уезжай, откуда приехала.
– Это моя квартира.
– Это квартира моего сына.
– Откройте.
– Марина, я тебе русским языком. Ты здесь больше не живёшь.
За дверью щёлкнул замок. Не тот, что открывают. Тот, что задвигают дополнительно. Защёлка упала в паз, сухой стук. Марина посмотрела на свои ботинки. Снег с них уже стаял и собрался под подошвой в две мутные лужицы.
Она достала телефон. Артём. Последний звонок был вчера, в десять утра. Он сказал: «Прилетай, я тебя встречу». Встречал её он на стоянке парковки в аэропорту, с двумя стаканами кофе, один остыл. Он был в старой куртке. Куртка пахла сигаретами, хотя Артём два года как бросил. По дороге домой он молчал дольше обычного. Молчал так, будто что-то считал в уме, и цифры не сходились.
Перед подъездом он сказал: «Поднимайся. Я в магазин. Хлеба нет». И уехал.
Хлеб в холодильнике был.
Она отмотала эту мысль и снова набрала Артёма. Трубку он не взял.
– Лидия Петровна, я просто поднимусь и лягу. Я летела шесть часов.
– А не надо было лететь.
– У меня был контракт.
– Вот и оставалась бы со своим контрактом.
За дверью снова стало тихо. Марина услышала, как чиркнула спичка. Газ вспыхнул. Свекровь что-то ставила на конфорку. Судя по звуку, чайник. Значит, разговор окончен.
Марина села на чемодан. Колени в джинсах хрустнули. В подъезде было холодно по-настоящему, не как в ноябре, а как в феврале, когда батарею где-то прорвало и никто не идёт чинить. Изо рта пошёл пар.
Она открыла сумку и достала папку. Папка была картонная, с резинкой. Внутри лежали копии и оригинал. Выписка из Росреестра, свидетельство, договор купли-продажи, квитанции. Всё по порядку, она собрала это в Самаре, перед вылетом, на всякий случай. Когда собирала, думала, что «всякий случай» не наступит никогда. И вот.
Она не стала звонить Артёму снова. Она открыла приложение и заказала участкового. Потом передумала. Закрыла. Потом снова открыла.
Шаги.
За дверью зашуршали тапочки. Дверь приоткрылась. Не вся, а на цепочку. Из щели показалась седая прядь и один глаз.
– Ты ещё здесь?
– Здесь.
– Уходи, я сказала.
– Лидия Петровна, откройте. Мы поговорим внутри.
– Нечего нам с тобой говорить. Артёмчик тебе всё объяснит. Он мне вчера всё рассказал. Как ты вела себя в Самаре, с кем встречалась. Мне было стыдно за тебя.
Марина молчала. Так молчат, когда слушают чужой текст и сверяют его с собственной памятью. В Самаре она встречалась с заказчиком, его звали Павел Игнатьевич, ему было шестьдесят два, он пил чай с молоком и жаловался на ревматизм. Она работала, она не вела себя.
– Я не буду с вами об этом говорить. Откройте.
– И не подумаю.
– Хорошо.
Марина встала. Она держалась за перила одной рукой. Папку она не убрала, держала на весу. Она медленно расстегнула резинку и достала верхний лист. Выписка. С печатью. С её именем.
– Смотрите.
Глаз в щели сузился.
– Что это?
– Это выписка из Росреестра. На эту квартиру.
– Ну и что.
– Собственник – я.
Тишина.
В квартире, у Лидии Петровны за спиной, засвистел чайник. Марина слышала, как он тонко, по-младенчески, начал звать. Лидия Петровна не двинулась. Она смотрела в щель. Прядь волос у неё на виске слегка подрагивала.
– Этого не может быть.
– Может.
– Артёмчик покупал.
– Артём оформлял. А деньги были мои. И квартира оформлена на меня. Вот, посмотрите. Дата регистрации. Фамилия. Паспорт.
Она поднесла лист ближе к щели. Свекровь подалась назад, будто лист мог обжечь. Цепочка дрогнула.
– Я тебе не верю.
– Это ваше право.
– Это какая-то подделка.
– В Росреестре вам подтвердят. Бесплатно. По телефону.
Чайник за спиной Лидии Петровны уже кричал. Он был электрический, старый, с кнопкой, которая залипала. Марина помнила эту кнопку. Её надо было чуть поддёрнуть пальцем, иначе вода кипела до последней капли.
– Уйди, – сказала Лидия Петровна, но уже не так уверенно. – Я ничего не подписывала.
– Вам и не надо было подписывать.
Дверь медленно закрылась. Цепочку Лидия Петровна так и не сняла. Марина услышала, как в прихожей зашуршала куртка. Женщина там, внутри, наклонилась над сумкой. Потом, кажется, села на обувную тумбу.
Чайник продолжал свистеть.
Марина снова села на чемодан. Руки у неё были холодные. Не от подъездного воздуха. Холод шёл изнутри, от грудной клетки к пальцам. Она подышала на ладони. Потом достала телефон и набрала Артёма.
– Приезжай.
– Я же сказал, я в магазине.
– Хлеб в холодильнике.
Он помолчал.
– Еду.
– И возьми мать.
– Мать? Какую мать?
– Свою.
Он молчал ещё. Потом:
– Она у нас?
– Да, – Марина смотрела на дверь. – И она меня не пускает.
– Я сейчас.
Она положила трубку. Рядом, на ступеньке этажом выше, снова возникла Галина Ивановна. Та уже переоделась в кофту и несла банку с огурцами. Банка была трёхлитровая, мутная от рассола.
– Деточка, ты чего на чемодане?
– Жду мужа.
– А чего не заходишь?
– Ключ потеряла.
– А мать его что?
Марина улыбнулась второй раз. Улыбка опять получилась как вчера у Артёма в аэропорту.
– Спит.
– Ну спит так спит.
Галина Ивановна спустилась ещё на ступеньку и наклонилась. Она поставила банку на пол у Марининого чемодана.
– Донесёшь, как зайдёшь? Я обещала.
– Донесу.
– Хорошая ты девочка.
Галина Ивановна посмотрела на дверь. Потом на Марину. Потом на дверь. У неё был взгляд человека, который всё понимает, но не скажет вслух. У людей, которые живут в одном подъезде двадцать лет, такой взгляд появляется.
– Ты только, деточка, не нервничай.
– Я не нервничаю.
– Ну-ну.
Она пошла к лифту. Банка осталась стоять. Рассол в ней колыхался, и сквозь мутную жидкость просвечивали огурцы и бледные веточки укропа.
Марина посмотрела на банку. Подумала: как странно. Стою у своей двери, не могу войти, а у ног моих огурцы чужой старухи.
Она прислонилась лбом к двери. Двери своей квартиры. Холодный дерматин. Он пахнет пылью и клеем. Пять лет назад Марина эту дверь ставила сама. Она помнила мастера, парня в синей кепке, который долго возился с петлями и просил стакан воды.
Пять лет назад она считала, что они с Артёмом покупают квартиру вместе.
Это было летом. Душно, асфальт плыл. У Марины тогда только-только пошёл собственный поток заказов, она работала с крупным клиентом из Новосибирска, и первый серьёзный гонорар пришёл на счёт. Артём в то лето потерял работу, но говорил, что на днях начнёт новую. Это были очень лёгкие дни. Они пили лимонад из магазина у метро, ходили по новостройкам и смотрели планировки. Он держал её за руку.
– Запишем на меня, – сказал он тогда. – Я мужчина.
– Хорошо.
– Ну, или на обоих. Как скажешь.
Она не помнила, почему сказала «на меня». Что-то в ней тогда дёрнулось, как дёргается леска, когда клюёт. Не сомнение. Что-то вроде старой бабкиной поговорки: «лучше своё имя, чем чужое спасибо». Марина её слышала в детстве от тётки, которая разводилась с мужем и осталась с детьми и сумкой. Поговорка тогда казалась грубой. А в душный день, в офисе застройщика, она вдруг всплыла сама.
Она подписала на себя.
Артём ничего не сказал. Он смотрел в окно, там работал кран. Кран поднимал бетонную плиту. Артём следил за этой плитой, пока она не встала на место.
Потом они поехали к Лидии Петровне. Пили чай с блинами. Лидия Петровна ахнула: «Ну, сыночек, молодец. Значит, гнездо свил». Артём улыбнулся. Никто ничего не уточнил. Марина тогда тоже молчала. Ей казалось, что молчание вежливое. Что зачем сейчас разбирать: «Мама, на самом деле это Маринина квартира». Свекровь так радовалась.
Молчание вежливое. Пять лет.
Марина выдохнула. Лоб оторвался от дерматина. На двери остался влажный след от её дыхания. Она смотрела на этот след, пока он не исчез.
За дверью снова зашевелились. Цепочка звякнула. Лидия Петровна не открыла. Но она стояла с той стороны. Марина чувствовала её. Как чувствуешь человека, который стоит за спиной в очереди и не дышит, потому что хочет услышать, о чём ты говоришь по телефону.
– Марина. – Голос свекрови был ниже, чем полчаса назад. – Ты там ещё?
– Здесь.
– Ну зачем ты так.
– Откройте.
– Я сейчас накину халат и открою.
Что-то изменилось. Не в свекрови. В голосе. Он стал не угрожающим, а просительным. Как будто женщина за дверью вдруг посчитала в уме не ту сумму, что хотела.
Цепочка сползла. Замок повернулся один раз. Второй. Дверь приоткрылась.
Лидия Петровна стояла в зелёном халате. Волосы она не накидывала, как обещала. Волосы у неё были короткие, седые, с завитками у висков. Лицо без макияжа. Под правым глазом у неё дёргалось веко, мелко, как у человека, который не выспался.
– Заходи.
Марина не пошевелилась.
– Заходи, говорю. Чего стоять в подъезде, люди смотрят.
– Галина Ивановна уже ушла.
– Всё равно.
Марина взяла чемодан. Потом подняла банку с огурцами. Банка была тяжёлая, литра три рассола. Она прошла мимо свекрови, не глядя в её сторону. В прихожей пахло борщом и ещё чем-то. Духами. Лидия Петровна опрыскала себя духами за эти десять минут, пока пила чай. Духи были какие-то сладкие, мандариновые. Марина их не узнала.
В коридоре стоял чужой зонт.
Она поставила банку на тумбу. Чемодан оставила у двери. Зонт этот она видела впервые. Складной, чёрный, с серебристой ручкой. Женский.
– Чей? – спросила она, не оборачиваясь.
– Что «чей»?
– Зонт.
– Мой.
– У вас зелёный.
Лидия Петровна молчала. Марина слышала, как она переступила с ноги на ногу. Тапочки у неё были в клеточку. Марина эти тапочки помнила с самого первого визита к свекрови.
– Оксанин, – наконец сказала Лидия Петровна. – Оксана заходила вчера.
– Оксана, – повторила Марина.
Оксана – сестра Артёма. Старшая, на два года. Она живёт в другом районе, в однушке с ребёнком и котом. С Мариной она всегда была ровная. Не холодная, не тёплая, просто ровная. Как стена в коридоре, мимо которой ходишь.
– Она зонт забыла.
– Угу.
Марина прошла на кухню. На плите стоял чайник, тот самый, электрический, с кнопкой. Он уже не свистел, он успел закипеть и автоматически отключиться. На столе стояли две кружки. Одна полная, с чаем, вторая пустая, но с каёмкой заварки по стенке. Значит, из неё кто-то пил.
Из неё пила Лидия Петровна. А вторая – приготовленная. Для кого-то.
– Ждали кого-то? – спросила Марина.
– Никого.
– Ясно.
Она прошла в комнату. Лидия Петровна шла за ней. У Марины было странное ощущение, будто она гость в чужой квартире. Свои вещи смотрелись в этой квартире так, будто кто-то их специально сдвинул на полсантиметра в сторону. На туалетном столике не было её духов. В шкафу, куда она заглянула, чёрное пальто висело не на той вешалке. Её халат исчез.
Она открыла верхний ящик комода. Там лежало фланелевое бельё. Не её. Большого размера, бежевое. Это бельё Лидии Петровны. Она его складывает квадратиками, как её учили в пятидесятых.
Марина закрыла ящик.
– Давно вы здесь живёте? – спросила она ровно.
– Я? – Лидия Петровна встала в дверях. – Я пришла помочь. Артёмчик попросил.
– Когда пришли?
– На прошлой неделе.
– На прошлой неделе я была в Самаре.
– Ну вот. Ты была в Самаре, а он один. Я сварила ему борщ.
– А бельё своё зачем в комод положили?
Свекровь молчала. Молчание длилось долго. Потом она развела руками, как разводят руками перед тем, как соврать.
– Я же не могу без смены. Я и ночую иногда.
– Иногда.
– Ну пару раз.
Марина открыла шкаф в углу, тот, что считался Артёмовым. Там висели его рубашки. На две больше, чем обычно. Одна пижамная, цветастая, с розовыми лилиями. Мужскую пижаму с лилиями Артём не носил. Марина это знала, потому что три года подряд дарила ему пижамы, и он все их складывал в нижний ящик и доставал раз в год, когда болел.
– А это что? – спросила она, не оборачиваясь.
– Что?
– Пижама.
– Моя.
– В мужском шкафу.
– А куда ещё.
Марина закрыла шкаф. Ладонь легла на дверцу. Она почувствовала под пальцами старую царапину. Эту царапину оставил Артём, когда пять лет назад вкатывал сюда гладильную доску. Она тогда засмеялась и сказала: «Ну ты медведь». Он тогда тоже засмеялся.
Она развернулась. Лидия Петровна стояла и смотрела в пол.
– Лидия Петровна, – сказала Марина. – Я летела шесть часов. У меня ноги гудят. Вы сейчас выйдете из комнаты, и я лягу. А когда приедет Артём, мы поговорим. Все вместе.
– Ты меня выгоняешь?
– Из комнаты.
– А из квартиры?
Марина посмотрела на неё. Лидия Петровна смотрела ровно, но губы у неё мелко сжались. Не обиженно. Скорее собранно. Как у человека, который готовится к контратаке.
– Пока нет.
– Я буду на кухне.
– Хорошо.
Свекровь вышла. Дверь за собой она не закрыла. Из кухни послышался звон кружки. Кружка, та, пустая с каёмкой, стукнулась о столешницу. Лидия Петровна её мыла.
Марина села на кровать. Кровать под ней скрипнула.
Она не плакала. Она сидела и смотрела на шторы. Шторы были серые, льняные, она сама их выбирала в «Икее» три года назад. В левой шторе внизу была дырочка, прожжённая сигаретой. Артём когда-то неудачно прикурил.
Теперь дырочка была, а Артёма как будто нет. Был какой-то новый Артём, который встречал её в старой куртке с запахом сигарет, и этот Артём сейчас ехал сюда в машине вместе с матерью, и ничего хорошего из этой встречи не получится.
Она встала и вышла в прихожую. Чемодан так и стоял у двери. Она его расстегнула. Достала несессер, зубную щётку, полотенце. Полотенце положила на стул.
Ключ.
Ключ она всё ещё держала в кулаке. Сжимала так, что на ладони отпечаталась бородка. Сейчас, глядя на свою раскрытую ладонь, она увидела белую полоску, похожую на след от пореза. Нет, от пореза бывает красное. От ключа – белое.
Она положила ключ на тумбу, рядом с банкой огурцов.
В дверь позвонили.
Лидия Петровна в кухне замерла. Марина слышала, как та перестала ходить. Даже кружку поставила. Потом тапочки снова зашуршали, теперь быстрее. Свекровь выбежала в коридор. У неё было лицо человека, который ждал этого звонка как дождя. Она посмотрела в глазок. Сразу отдёрнулась. Потом посмотрела ещё раз.
– Это Артёмчик, – сказала она Марине.
– Я слышу.
Свекровь открыла. Артём вошёл. Он был без пакетов из магазина. Без хлеба. В руке у него телефон. Лицо усталое. Глаза не то, что виноватые, а запущенные. Как будто он их не поднимал с утра.
За ним, на лестничной клетке, стояла Оксана.
Марина её увидела и не удивилась. Оксана была в пальто, в котором она ходила на работу в школу. В одной руке пакет. Из пакета торчала коробка с тортом.
– О. Торт, – сказала Марина.
– Марин. – Оксана поставила пакет. – Мы думали, ты завтра.
– Я сегодня.
Артём закрыл дверь. Он посмотрел на мать. Мать посмотрела на него. Оксана посмотрела на обоих. Марина стояла в прихожей и смотрела на них всех. Их было трое. Семья. Она одна.
– Проходите на кухню, – сказала Лидия Петровна. – Я чай поставлю.
– Не надо чай, – сказала Марина. – Поговорим здесь.
– В коридоре?
– Да. Здесь быстрее.
Артём шагнул к ней, но остановился, не дойдя полшага.
– Марин, ты устала. Давай правда сядем.
– Мне не надо садиться.
Она подошла к банке с огурцами и подняла её с тумбы. Переставила на пол. Тумба освободилась. Она положила на тумбу папку. Картонная папка с резинкой. Щёлкнула резинкой. Вытащила выписку.
– Вот. Смотрите все.
– Что это? – Артём посмотрел на лист.
– Это моя квартира.
Оксана подошла ближе. Она щурилась, у неё в школе были очки для чтения, она их забывала. Сейчас она забыла.
– Марина, ну зачем ты так, – сказала Оксана. – Никто же не спорит.
– Никто?
– Никто.
– Лидия Петровна спорила. В щель.
Свекровь молчала. Она смотрела не на дочь и не на сына. Она смотрела на папку. На папке была жирная надпись маркером, Марина сама писала: «Квартира, документы». Лидия Петровна смотрела на эту надпись так, будто там было написано что-то неприличное. Губы у неё задрожали. Не от слёз. От того, что внутри у неё что-то съёживалось.
– Откуда у тебя это? – спросила она.
– Это у меня всегда было.
– Ты подделала.
– Хотите, позвоним в Росреестр?
– Артём. – Лидия Петровна повернулась к сыну. – Артём, что это такое?
Артём не отвечал.
– Артём, что она нам принесла? Ты говорил, квартира твоя.
Он молчал.
– Артём!
– Мам, – сказал он. – Перестань.
– Что «перестань»? Ты сказал: «Мам, переезжай, это моё, Марина никуда не денется».
Тишина стала плотной. В коридоре пахло духами, борщом, пылью от папки и ещё чуть-чуть уксусом, от огурцов.
Марина посмотрела на Артёма.
– Ты так сказал?
Он молчал.
– Ты так сказал, Артём?
Он закрыл глаза. Потом открыл. Посмотрел в пол.
– Мам, ты меня не так поняла.
– А как я тебя поняла? Ты меня сюда привёз, ты сказал, вещи подвози, ты сказал, я тут жить буду. Ты сказал, у нас с Мариной не получилось.
Марина повернулась к Оксане.
– У нас с Мариной не получилось?
Оксана молчала. Она смотрела на торт в пакете, будто на торте был ответ.
– Оксана.
– Марин, ну ты же сама понимаешь.
– Нет, не понимаю.
– У вас давно трудно.
– У нас нормально.
– Ну вот, Артём сказал, что не нормально.
– Артём сказал. И вы все переехали. Мать – в мою квартиру. Сестра – с тортом.
– Марин...
– А я в Самаре на контракте. Хорошо, что на контракте. Если бы я осталась, вы бы что, в коридоре меня держали?
Артём поднял голову.
– Марин, никто тебя держать не собирался.
– Мать твоя полчаса назад меня не пускала.
– Мам. – Артём повернулся к Лидии Петровне. – Ты не пускала?
– Я её не узнала.
– В глазок?
– Я без очков была.
Артём отвернулся. Он провёл рукой по лицу, от лба до подбородка. Потом ещё раз. Потом посмотрел на Марину.
– Давай поговорим отдельно.
– Говори здесь.
– Марин.
– Здесь.
Он тяжело выдохнул.
– Я не думал, что ты вернёшься на неделю раньше.
– Я не вернулась на неделю раньше. Я вернулась, когда обещала.
– Ты говорила, двадцатого.
– Я говорила, восемнадцатого.
– Я мог перепутать.
– Ты не перепутал.
Он молчал.
– Ты рассчитывал, что меня не будет ещё неделю. За неделю твоя мать бы сюда перевезла все вещи. И ты бы потом сказал: «Маринка, знаешь, так получилось, у мамы с соседями проблема, она у нас поживёт пару месяцев». А пару месяцев – это год. А год – это «она уже привыкла, куда же её». Я всё это уже видела. У моей тётки.
– Марин...
– Не называй меня Марин.
– Хорошо, – он поднял обе руки. – Хорошо. Давай сядем.
– Я тебе сказала.
Лидия Петровна вдруг села на обувную тумбу. Та скрипнула. Лидия Петровна была не такая уж и крупная женщина, но тумба под ней прогнулась. Марина впервые в жизни увидела, как свекровь садится не на стул, а куда придётся. И как она при этом сгибается, будто её в спине кто дёрнул.
– Значит, правда твоё, – сказала Лидия Петровна тихо.
– Правда.
– А я тебе чай не предложила даже.
– Не предложили.
– Я думала, ты... – она запнулась. – Я думала, ты приживалка.
Слово «приживалка» упало на пол, как будто не из её рта, а откуда-то с полки. Марина даже оглянулась. Словно кто-то другой это сказал.
– Мама. – Артём шагнул. – Мама, не надо.
– А я думала. Я прям так и думала. Сидит эта, живёт на всём готовом, ни детей, ни хозяйства, работает где-то по ноутбуку. Думала, хорошо, что сын её вывел на чистую воду. А оно вон.
Она подняла глаза. У неё было лицо, какого Марина у неё никогда не видела. Лицо человека, у которого мир перевернулся в тот момент, когда он был совершенно уверен, что мир стоит.
Марина молчала.
– А я тебе... Слушай, я же в твоём шкафу... – Лидия Петровна закрыла лицо рукой. – Я же твой халат выкинула.
– Какой халат?
– Фланелевый. Серый.
– Вы выкинули мой халат.
– Он же старый.
– Он мой.
– Я думала, я уберу мусор.
Оксана опустилась на корточки рядом с матерью. Она обняла её за плечи. У Оксаны было лицо, как у школьной учительницы, которая узнала, что её лучший ученик списал.
– Мам, – сказала она. – Мам.
– Я же ей зонт сюда принесла, – сказала Лидия Петровна в ладонь. – Оксан, я твой зонт сюда принесла.
– Мам, тише.
– Я думала, пусть у сына лежит.
Марина смотрела на них. На мать и дочь. На мужа, который стоял чуть в стороне и не знал, куда деть руки. Ей стало не холодно и не горячо. Ей стало никак.
Это «никак» она запомнила. Такое никак бывает, когда человеку впервые за долгое время становится ясно, что он один. Не в смысле одинок, а в смысле считает всё один. И дальше тоже будет считать один.
– Собирайте вещи, – сказала Марина.
– Что? – Артём поднял голову.
– Собирайте вещи. Все трое.
– Марина...
– Лидия Петровна, свои вещи из комода. Пижаму – из шкафа. Вашу, в розовых лилиях. Оксана, – она посмотрела на золовку, – зонт забери. Чтобы больше у меня его не было.
Оксана кивнула, как-то быстро и мелко.
– А я? – спросил Артём.
– А ты, – Марина посмотрела на него в первый раз за вечер, – ты подожди. Мы с тобой отдельно.
– Марин, ну перестань.
– Я не перестану.
– Это же наш дом.
– Это мой дом.
Он поморщился. Ему стало от этих слов плохо, по-настоящему, Марина это видела. Не от того, что он что-то потерял. От того, что он сейчас впервые услышал, как её право звучит вслух. Пять лет право было где-то в папке. Сейчас оно стояло в прихожей.
Лидия Петровна поднялась с тумбы. Тумба перестала скрипеть. Свекровь пошла в комнату, спина у неё была прямая, а шаги короткие. Она собирала своё быстро, не оглядываясь. Марина слышала, как она выдвинула ящик комода. Зашуршало фланелевое бельё. Хлопнула дверца шкафа. Лидия Петровна ходила из комнаты в коридор. В руках у неё появилась сумка, большая, клетчатая, с красными ручками. В эту сумку она складывала своё не так, как дома. Дома она складывала квадратиками. Сейчас комкала.
Оксана стояла в коридоре и держала торт. Торт она почему-то не выпускала из рук. Как будто если выпустит, все заметят, что она с тортом пришла в чужую квартиру.
– Оксан, – сказала Марина тихо. – Торт оставь.
– Да?
– Да. Пусть будет.
– Хорошо.
Оксана поставила пакет на пол. Картонная коробка внутри чуть съехала.
Лидия Петровна вышла из комнаты. Сумка была полная. Она посмотрела на Марину. Взгляд у неё был не злой и не виноватый. Взгляд был нераспознаваемый. Как взгляд кошки, которую обидели, но она ещё думает, как ответить.
– Я пойду.
– Идите.
– Я больше... – она запнулась. – Я больше твои вещи трогать не буду.
– Хорошо.
– И халат я тебе новый куплю.
– Не надо.
– Я куплю.
– Не надо, Лидия Петровна. Я сама куплю.
Свекровь постояла ещё секунду. Потом Оксана забрала у неё сумку, взяла мать под локоть, и они пошли к двери. Артём шагнул, чтобы открыть, но Марина открыла первой. Дверь распахнулась в подъезд. На площадке никого не было. Галина Ивановна унесла свой интерес наверх.
Лидия Петровна вышла. Оксана – за ней. В дверях Оксана обернулась.
– Марин.
– Да.
– Ты не держи на меня.
– Я не держу.
– Я правда не знала, что ты...
– Оксан, иди.
Оксана ушла. Каблуки её простучали по кафелю. Лифт звякнул.
Марина закрыла дверь. Щёлкнул замок. Цепочку она не накинула.
Артём стоял посреди коридора. Куртка на нём была расстёгнута. Шарф криво сбился на одну сторону. Он смотрел на неё так, будто ждал, что она сейчас скажет «я пошутила».
Она не шутила.
– Снимай куртку, – сказала Марина. – Пойдём на кухню.
Он снял. Руки у него дрожали слабо, но она заметила. Он повесил куртку на крючок. Крючок был её, она его прибила летом, сама, с дрелью. Он тогда смеялся, что из неё плотник.
На кухне было тихо. Чайник остыл. Две кружки по-прежнему стояли на столе. Марина взяла пустую, ту, с каёмкой, и вымыла под краном. Не потому что она была грязная, а потому что из неё пила свекровь. Артём сел на табуретку. Локти на стол. Глаза в стол.
Марина поставила перед ним вымытую кружку. Налила из заварочного чайника. Из холодильника достала молоко, плеснула. Он пил молоко с чаем, всегда.
– Спасибо.
– Пей.
Он пил. Она села напротив.
– Артём.
– Да.
– Ты хотел меня выставить?
– Нет.
– А что ты хотел?
Он молчал. Он смотрел в кружку. В кружке крутилась заварка.
– Я хотел, чтобы мать пожила, – сказал он наконец. – У неё с соседкой сверху ругань.
– И поэтому ты перевёз её вещи. И её пижаму. И сказал ей, что со мной не получилось.
– Я не говорил, что не получилось. Я сказал, что ты... что ты много работаешь.
– И это значит «не получилось»?
– Она так поняла.
– Ты ей объяснил, что она неправильно поняла?
Он молчал.
– Артём.
– Нет.
– Почему?
Он отпил из кружки. Потом поставил её на стол. Кружка чуть звякнула.
– Потому что мне было удобно, что она так поняла.
Марина впервые за этот вечер выдохнула по-настоящему. Как будто внутри что-то открыло клапан. Воздух вышел. Голова стала яснее.
Ей не стало легче. Но ей стало понятнее.
– А зачем тебе было удобно?
– Марин, я не знаю. Я устал.
– От меня?
– От ситуации.
– Какой?
– Что ты в Самаре. Что ты зарабатываешь. Что ты квартиру оформила. Что...
Он опять замолчал.
– Что квартиру оформила я, ты всегда знал.
– Я знал.
– Тебе это мешало?
– Не мешало. Просто мать всегда спрашивала: «сыночек, а когда уже твоё будет». И я...
– И ты ей сказал, что уже твоё.
– Я не говорил.
– Ты дал понять.
– Да.
– Пять лет?
– Пять лет.
Марина кивнула. Не понимающим кивком. Кивком «записала».
Она встала. Подошла к окну. За окном двор, жёлтый свет в окнах напротив. В одном окне ходила женщина с ребёнком на руках. Ребёнок плакал, беззвучно сквозь стекло, только рот раскрывался и закрывался. Женщина его качала.
– Ты знаешь, что сейчас будет?
– Что?
– Ты сейчас поедешь к матери. Поживёшь у неё.
– Марин.
– Или у сестры.
– Это мой дом.
Она повернулась.
– Это моя квартира, Артём. Выписка ещё у меня в руке была, ты видел.
– Видел.
– Ты пять лет об этом говорил матери в таком тоне, что она сегодня не открыла мне дверь. На мою собственную квартиру. Ты понимаешь, что сегодня было?
– Я понимаю.
– Нет, ты не понимаешь.
Она села обратно. Руки у неё сами сложились на столе, как у школьницы.
– Сегодня твоя мать смотрела в глазок, видела меня и держала дверь. Не соседку, не мошенника, меня. Которая её к себе на ужин, между прочим, звала каждый месяц. Которая ей на день рождения купила холодильник, потому что её старый протекал. Ты помнишь холодильник?
– Помню.
– Я помню, что ты мне тогда сказал «спасибо».
– Я и сейчас скажу.
– Не надо.
Он опустил голову.
– Артём, я не буду сейчас решать развод. Я не буду орать. Я слишком устала.
– Хорошо.
– Ты сейчас соберёшь сумку. Небольшую. Зубную щётку, зарядку, две пары белья. Поедешь к матери. Поживёшь неделю. Я за эту неделю подумаю.
– Неделю.
– Да.
– А если я скажу, что не хочу?
Марина посмотрела на него. Прямо в глаза. Он выдержал секунды две. Потом опустил взгляд.
– Тогда я вызову участкового, – сказала она ровно. – У меня выписка. У тебя регистрация в квартире твоей матери. В этой квартире ты никогда не был зарегистрирован. Помнишь, мы в самом начале решили, что ты оставишь прописку у матери на всякий случай? Вот и случай.
– Это жёстко.
– Это юридически.
Он кивнул.
Потом он встал и пошёл в комнату.