В ревизской сказке 1795 года по местечку Шклов Могилёвской губернии я встретил короткую запись: «Мовша Лейбов сын, портной, 34 года». Никакой фамилии. И это при том, что русскому крестьянину в той же ведомости чиновник уже приписывал «Кузнецов» или «Рыбак».
Через десять лет тот же Мовша окажется в книге уже под именем Шкловер. Как так вышло?
Мир, где фамилия не нужна
До конца XVIII века у большинства евреев Восточной Европы наследственных фамилий не было. И это не упущение, не забывчивость. Это устройство общины.
Человека называли по имени и имени отца: Мовша бен Лейб, Ривка бат Аврагам. В метрических записях синагоги этого хватало. Кагал, то есть еврейская община, знал всех своих. Соседей хватало на квартал, квартала на местечко.
Фамилия в европейском смысле была нужна государству, а не человеку. Государству, чтобы собирать налоги и считать души. Общине такой инструмент не требовался: её собственные списки были устроены иначе.
Исключения, конечно, случались. Раввинские династии веками передавали прозвания: Каценеленбоген, Горовиц, Лурия, Шапиро. Богатые купеческие роды держались за прозвище, по которому их знали на ярмарках. Но для портного из Шклова, сапожника из Бердичева, молочника из Могилёва никакой фамилии не было. И не предвиделось.
Как Россия получила миллион евреев без фамилий
Всё изменилось в три захода: 1772, 1793 и 1795 годы. Три раздела Речи Посполитой. Вместе с землями бывшего Польско-Литовского государства империя получила около миллиона новых подданных иудейского исповедания.
И сразу столкнулась с проблемой учёта.
Ревизская сказка требовала «фамильного прозвания». А его у большинства просто не существовало. Первые переписи в присоединённых губерниях велись как попало: где-то писали «Мовша Лейбов» по русскому образцу патронима, где-то добавляли профессию, где-то оставляли графу пустой.
Государственная машина так работать долго не могла.
Указ 9 декабря 1804 года
Положение о устройстве евреев Александра I. Документ на 54 статьи. Статья 32 звучала просто и жёстко: каждый еврей должен принять или получить наследственное фамильное прозвание, которое закрепляется за ним и его потомством навсегда.
Срок давался до 1 января 1808 года.
Это была одна из первых в Европе попыток полной фамилизации целого народа сверху. Австрия сделала это чуть раньше (указ Иосифа II 1787 года), Пруссия возьмётся за то же в 1812 году. Россия шла в общем русле просвещённого абсолютизма: государство хотело видеть каждого подданного поимённо.
Но как это выглядело на местах?
Писарь, Мовша и одна минута
Представьте кагального писаря в Шклове осенью 1805 года. Перед ним толпа. У каждого нужно спросить, записать, заверить. Времени на каждого минута.
– Имя?
– Мовша, сын Лейба.
– Прозвание какое будет?
– А какое взять?
– Откуда сам?
– Из Шклова и отец из Шклова.
– Пиши: Шкловер.
Так рождалась фамилия. За минуту, за две. Иногда по месту («откуда ты?»), иногда по ремеслу («чем занимаешься?»), иногда по имени отца («а отца как звали?»), иногда по имени матери или жены, если женщина в семье вела дело.
Вариантов было немного, и они повторялись.
Пять источников почти всех еврейских фамилий
Я много раз раскладывал документы еврейских семей XIX века по типам. Картина устойчивая.
От места жительства. Шкловер (из Шклова), Бердичевский (из Бердичева), Вильнер (из Вильно), Слонимский, Бобруйский, Минский. Это самый массовый тип. Писарю проще всего было спросить, откуда семья, и записать.
От отчества. Абрамович, Исаакович, Лейбович, Мовшович. На славянский манер, с суффиксом -ович/-евич. Второй массовый тип, прямой перенос формулы «бен Аврагам» на русский лад.
От имени матери. Ривкин (от Ривки), Хавкин (от Хавы), Двойрин (от Двойры), Малкин (от Малки), Эстеркин. Редкий в других культурах феномен, характерный именно для еврейских фамилий. Если отец рано умер или мать держала лавку, записывали по ней.
От ремесла. Шойхет (резник), Меламед (учитель в хедере), Хазан (кантор), Соффер (переписчик свитков). Рабинович, то есть сын раввина, одна из самых распространённых фамилий этого типа.
Патронимы на -сон и -зон. Абрамсон, Мендельсон, Якобсон. Идишский вариант «сын такого-то», пришедший из германских земель. В Российской империи встречался реже, чем в Пруссии и Австрии, но попадался в приграничных губерниях.
Декоративные фамилии вроде Розенталь, Гольдберг, Айзенштадт. Это в основном наследие австрийских и прусских указов, а не российской практики. В черте оседлости такие почти не присваивали.
1835 год: клетка закрывается
Николай I подтвердил и ужесточил. «Положение о евреях» от 13 апреля 1835 года запрещало менять принятую фамилию под любым предлогом. Даже при переходе в православие разрешалось только прибавить крестильное имя, но не заменить прозвание.
Смысл был простой: государство не желало терять след человека. Фамилия стала клеткой, из которой нельзя выйти.
Для самих еврейских семей это означало одно: то, что записал уставший писарь осенью 1805-го, закреплялось за всеми потомками до седьмого колена. Ошибся в букве, живи с ошибкой. Получил по матери, объясняй потом детям, почему Ривкин, а не Абрамович.
След в документах
Если у вас в роду была фамилия, заканчивающаяся на -ский, -ович, -ин, -ер, и семья происходит из западных губерний (Виленской, Гродненской, Минской, Могилёвской, Волынской, Подольской, Киевской, Черниговской, Бессарабской), высока вероятность, что её присвоили между 1805 и 1835 годами.
Это не «древняя» фамилия. Это след конкретного документа, конкретного писаря, конкретной минуты разговора в местечковой избе.
Мовша Лейбов, ставший Шкловером в 1805 году, передал это прозвание сыну Арону Мовшевичу Шкловеру. Арон передал своему сыну, уехавшему в Петербург в 1870-х. Сын передал внуку, который в 1914 году ушёл на фронт Шкловером и не вернулся.
Три поколения и фамилия, придуманная за минуту.
А что стояло за вашей?