Я вернулась в четверг, на сутки раньше обещанного. В прихожей пахло пирогом с яблоками. Тапочки стояли у порога ровно, носками к двери, будто меня ждали.
Только ждали меня в пятницу.
На вешалке висел мой старый халат, расправленный по плечикам. Так халат вешает Тамара Петровна. Я складываю быстрее, без заботы о складках. Муж вообще бросает вещи на стул.
Я поставила сумку, сняла пальто. В квартире было тепло и тихо. Из комнаты доносилось ровное гудение холодильника, и больше ничего.
На кухне плита блестела. Раковина сухая, даже в углу у слива, где обычно темнеет вода. На столе лежало полотенце с вышитой уткой, которое жило в нижнем ящике комода уже года три. Оно пахло чужим порошком. Клубничным, что ли. Я такой не покупаю.
Я провела пальцем по столешнице. Чисто. Слишком чисто.
Телефон достала, чтобы позвонить Андрею. Передумала. Сначала прошла по всем комнатам, как хожу по гостиничному номеру в первый вечер: ищу, где что стоит, чтобы не натыкаться потом в темноте.
В спальне покрывало лежало туго, подушки взбиты, угол к углу. На тумбочке с моей стороны стояла чашка, которую я утром не оставляла. Зелёная, с отбитым краем. Её держит дома свекровь, в шкафу, среди «служебных».
Я села на край кровати и посидела минуту.
***
В ванной горел ночник, хотя я выключаю его всегда. Крошечный огонёк, розовый, воткнутый в нижнюю розетку. Я такого не ставила.
На полочке у зеркала лежало мыло, нарезанное в форме зайца. Рядом стояла пена с клубникой на бутылке. Я взяла её, повертела. «Для детей от трёх лет». Открутила крышку. Запах тяжёлый, приторный, как леденец на старой станции.
И тогда я увидела резинку.
Маленькую, тонкую, с пластмассовым единорогом. Голова единорога была помята, словно кто-то долго трогал её пальцами. Резинка лежала на краю раковины. В белом волоске, прилипшем к пластику, отсвечивал свет.
Волос был не мой. Мои темнее.
Я положила её на ладонь, взвесила. Лёгкая, как полграмма. Долго смотрела, потом закрыла в кулаке.
На зеркале, в самом низу, над уровнем моего колена, остался отпечаток ладони. Маленькой. Пять пальцев, разведённых веером.
Я включила воду, подержала руки под холодной струёй. Потом под горячей. Вытерла их о бедро, не о полотенце.
***
Андрея я набрала из кухни. Он ответил на четвёртом гудке, голосом человека, который идёт по коридору.
– Ты уже дома? – спросил он.
– Рано прилетела, – сказала я. – Решила не писать.
Он помолчал.
– Я часов в восемь буду. У нас совещание сдвинули.
– Хорошо.
– Что-то случилось?
– Нет.
Я слышала, как он дышит. И ещё слышала, что в фоне идёт мужской разговор, смех, звон чашки. Обычный офис.
– Мама пирог сегодня пекла, – сказал он вдруг. – Заходила.
– Я вижу.
– Она ключ брала, ты же просила цветы полить.
Цветы у меня в спальне и в гостиной. Фиалка и денежное дерево. Поливать раз в три дня. Я улетела в субботу.
– До вечера, – сказала я и отключилась.
Андрей позвонил через минуту. Я не взяла. Он написал: «Не сердись». Я не ответила.
В холодильнике пропала шоколадка, которую я оставила на верхней полке. Место было пустое. Только крошечное коричневое пятно на стекле, размазанное пальцем.
***
Я сняла носки и прошла по всей квартире босиком. Так лучше чувствуется пыль. Так лучше чувствуется, где недавно ходили.
В гостиной ковёр был вычищен. На нём не осталось моего следа от кресла, хотя я всегда ставлю его на одно и то же место. Сейчас кресло стояло чуть левее, под углом к окну. С этой точки лучше видно телевизор.
Телевизор был тёплый. Не горячий, но тёплый у задней стенки. Я провела рукой по пластику. Его смотрели сегодня, максимум часа три назад.
Я включила плеер. В лотке лежал диск. «Маша и медведь», выпуск восьмой. Я не покупала такого. У нас в доме нет детей.
На книжной полке, на уровне пояса, стояла моя любимая фотография в рамке: мы с Андреем на море, он смеётся, я щурюсь. Рамка была развёрнута к стене. Не сдвинута, а именно повёрнута, будто кто-то не хотел, чтобы с неё смотрели.
Я вернула её как было.
В ящике комода, под нижним бельём, я держу документы. Паспорта, страховки, коробочку с серьгами, которые подарила мама. Коробочка стояла на месте. Внутри серьги лежали не так. Я всегда кладу бабочкой кверху, а сейчас они лежали бабочкой вниз.
Кто-то брал их. Мерил. Или просто смотрел.
В нижнем ящике лежал детский рисунок.
***
Лист из альбома, помятый по краю. Фломастерами, не слишком аккуратно. Дом с тремя окнами, солнце, два человечка, взявшихся за руки. Большой человечек в синей кофте, маленький с жёлтыми волосами. Под рисунком печатными буквами, крупно, с разъезжающимся «Е»:
– ПАПЕ ОТ ЛИЗЫ
Я смотрела на лист минуту. Потом ещё минуту. Пальцы стали холодные, будто я держала металлическую ложку.
Я перевернула рисунок. На обороте мелким почерком было написано: «14 марта, 7 лет». Почерк Тамары Петровны. Я узнаю этот наклон, узкую «а», острую «д». Она подписывала мне открытку на день рождения пять лет подряд одинаково.
Семь лет.
Мы с Андреем женаты шесть.
Я села на пол у комода. Ковёр пах чистотой и чьими-то духами, которых в моём доме не бывает. Где-то между ромашкой и ванилью.
Я смотрела на стену, где висит картина с маяком, и думала одну простую вещь: в моей квартире живёт чужое детство. Оно живёт здесь регулярно, по расписанию, и оставляет следы, которые никто не собирается прятать как следует. Потому что так заведено.
Я позвонила свекрови.
***
Тамара Петровна взяла трубку сразу. Голос весёлый, хлебный.
– Маришенька, ты уже? Андрюша сказал, в пятницу.
– Рано прилетела.
– Ну и умничка, ну и как раз. Я тебе там пирог оставила, на решётке. Ты его в духовке подогрей чуть-чуть, с нижним.
Я молчала.
– Маринк, ты что, устала? Ты отдохни. Я завтра забегу, посудку вытру.
– Тамара Петровна, – сказала я, – кто такая Лиза?
На той стороне стало тихо. Слышно было, как на её кухне капает кран. Этот кран капает у неё лет десять, Андрей всё обещает починить.
– Какая Лиза? – спросила она наконец.
– Семь лет. Рисует папе.
Она вздохнула. Долгим, привычным, материнским вздохом, которым объясняют непонятливому ребёнку, что хлеб не кладут вверх корочкой.
– Марин, ну ты знала.
– Что я знала.
– Ну не притворяйся. Андрюша тебе говорил, когда у вас всё началось. У него до тебя была женщина, не сложилось, родилась Лизочка. Мы её не бросаем, ты что.
Я молчала.
– Марин? Ты там?
– Тамара Петровна, как часто она у нас бывает?
Свекровь снова вздохнула.
– Ну, когда ты в отъезде. По средам, иногда в субботу. У Насти смена, я с ней посижу, Андрюша заедет, мы пирог, мультик. Чтобы ребёнок папу видел. Она же не виновата.
– Она не виновата, – повторила я.
– Марин, ну что ты. Мы же родные. Я в вашем доме делаю всё как у себя, аккуратно, цветочки полила, плиту помыла. Ты всегда говоришь спасибо. Ну что тут такого-то, в чём проблема?
Я смотрела на рисунок на столе. Дом с тремя окнами. Наш дом.
– Андрей знает, что вы приводите её сюда?
– Конечно знает. Мариш, ты прости, я думала, он с тобой давно всё проговорил. Он же мужчина, тяжело иногда сказать. Но это же нормально, ребёнок ведь.
– Нормально, – сказала я.
– Ну а как иначе? Не у меня же в хрущёвке, там тесно. У вас светло, детская в перспективе. И Лизочке хорошо, она тут свою чашечку держит, пену эту клубничную любит.
– Её чашка зелёная, с отбитым краем.
– Да, зелёненькая. Ты запомнила? Ну вот. Видишь, всё по-домашнему.
***
Я отключилась. Положила телефон экраном вниз. Потом встала и пошла на кухню.
Достала из холодильника яйца, молоко, сыр. Взбила омлет. Мне надо было что-то делать руками, чтобы они перестали быть чужими. Сковорода шипела. Масло пахло как масло. Мир в этой части не сломался.
Андрей пришёл в половине девятого. Я услышала, как он возится с ключами, как снимает ботинки, как вешает куртку. Каждое движение я знала наизусть. Шесть лет, это много повторений.
Он зашёл на кухню, остановился в проёме.
– Мариш, – сказал он.
Я ела омлет. Пересолила.
– Ты уже говорила с мамой?
– Да.
– Я собирался сам. Просто никак не находил момент.
Он стоял и не садился. Я не приглашала.
– Шесть лет момент, – сказала я.
– Маринка, ну я боялся. Я думал, ты уйдёшь.
– Я бы ушла.
– Вот.
Он сел всё-таки. Отодвинул стул не как обычно, тише. Руки положил на стол. У него красивые руки, я всегда любила, как он кладёт их перед едой. Сейчас я смотрела на них и не могла вспомнить, любила ли.
– А Настя кто? – спросила я.
– Мы были вместе до тебя. Почти два года. Разошлись, и только потом она сказала, что беременна. Я не сразу поверил, сделал тест. Лиза моя.
– Она знает про меня.
– Настя? Да.
– А Лиза.
Он замялся.
– Лиза думает, что ты в командировках потому, что у тебя очень важная работа. Что ты в другой стране.
– Кто ей так сказал.
– Мама.
Я поставила вилку. Звякнуло громче, чем я хотела.
– Твоя мама говорит ребёнку, что хозяйка квартиры живёт в другой стране. Чтобы ребёнок мог спокойно пользоваться моей ванной, моим диваном и моей чашкой.
– Зелёная чашка мамина, – сказал Андрей тихо.
– Она стояла на моей тумбочке.
Он не ответил.
***
Ночью я не спала. Лежала на краю кровати, на своей стороне, и считала следы, которых раньше не замечала. Пятнышко от фломастера на белом пледе, у самой каймы. Царапину на дверце шкафа, на уровне детского плеча. Маленький синий носок за батареей, найденный три месяца назад и забытый мной как чужая случайность. Я тогда решила: мальчик сантехника. Сантехник приходил в октябре, с сыном, помню.
Носок был девочковый. Я просто не посмотрела внимательно.
Утром Андрей встал рано, сварил кофе, поставил мне чашку. Я не пила.
– Мариш, – сказал он, – мы можем поговорить.
– Мы говорим.
– Я хочу, чтобы ты познакомилась с Лизой. Она хорошая девочка. Она не виновата.
– Я знаю, что она не виновата.
– Я знаю, кто виноват, – хотела сказать я. Виноват человек, который шесть лет оставлял меня в чужой квартире, под видом моей. Виновата женщина, которая приходит с ключом и считает, что любовь к внучке даёт право вынимать мои серьги из коробочки и класть их бабочкой вниз. Виноват тот порядок, при котором вежливо скрывают правду ради ребёнка, а на самом деле ради взрослых.
Я ничего этого не сказала. Слова тратятся впустую, когда человек не слышит.
Я встала, взяла сумку, ту же, с которой прилетела вчера. Сложила туда ноутбук, зарядку, две блузки, косметичку. Документы из нижнего ящика, под бельём, где лежал рисунок. Рисунок я оставила на столе, лицом вверх. «ПАПЕ ОТ ЛИЗЫ». Пусть папа разбирается со своей почтой.
Андрей стоял в прихожей.
– Куда ты.
– К маме. На пару дней. Потом решу.
– Мариш.
– Передай Тамаре Петровне, – сказала я, натягивая пальто, – чтобы пену клубничную она забирала. Я её запах не люблю.
Он кивнул. Лицо у него было как у человека, которого я вижу впервые.
На лестничной клетке пахло краской. Соседи красили перила. Я спускалась медленно, считая ступени, как считала в детстве, когда возвращалась из школы. Одна. Две. Три. На седьмой подумала: зелёная чашка. На двенадцатой: розовая резинка с единорогом. На восемнадцатой: «мы же родные».
На улице было сыро и светло. Я поймала такси и поехала к матери, которая живёт в двух остановках на метро, но сегодня мне не хотелось в метро.
По дороге я думала об одной вещи. У моей квартиры, оказывается, был свой распорядок, без меня. По средам кто-то смотрел мультики на моём диване. По субботам кто-то ел пирог на моей кухне. Кто-то маленький мыл руки над моей раковиной и оставлял отпечатки на зеркале, на уровне моего колена.
Я не была хозяйкой. Я была командировкой.
Таксист спросил, не холодно ли мне. Я сказала, что нормально.
Нормально. Это слово я теперь буду долго переучивать заново.