«ОДЕРЖИМОСТЬ»

Глава 31.

Раздражение достигло предела, оно скапливалось под кожей, как статическое электричество, и искрило при каждом движении. Настя наводила порядок в квартире: двигала стулья, смахивала пыль с полок, протирала зеркала до блеска, в которых отражалось её напряжённое лицо. Делала она это не столько оттого, что было не прибрано, сколько для того, чтобы хоть чем‑то занять руки, отвлечь себя от мыслей, которые крутились в голове, как заевшая пластинка.

Ещё Маринка! В памяти всплыл её насмешливый тон, скрипучий, будто несмазанная дверь: «Да ты что, Насть, в самом деле? Какие ведьмы? Ты себя слышишь?» Много она понимает, чтобы давать советы и тем более высмеивать её задумку! Её муж с ведьмами по углам не бегал, ей не понять… В груди закипала горечь. Не злость, а что‑то более едкое, разъедающее изнутри, будто кислота капала капля за каплей. Она позвонила подруге сразу после того, как Борис ушёл. Перед этим наскоро вбила в голову сына то, что отныне он обязан ходить с отцом в море. Слова вылетали отрывисто, жёстко, без привычной мягкости. Потом набрала номер Марины, слушая длинные гудки, пока в трубке наконец не раздался знакомый голос. Мысль была такая: обратиться к какой‑нибудь профессиональной ясновидящей, может, снимет с Бориса приворот. Идея казалась отчаянной, но в тот момент вполне себе возможной. Ясновидящую искали через знакомых знакомых, передавая номер телефона, будто запретный артефакт. В итоге нашли какую‑то. Та встретила её в комнате, пропахшей ладаном и воском. Говорила много, быстро, пересыпая речь туманными фразами о «потоках энергии» и «кармических узлах». Её голос лился ровным потоком, усыпляя бдительность, вытягивая из Насти подробности, воспоминания, страхи. Свечи трепетали, отбрасывая на стены причудливые тени, похожие на когтистые пальцы. Ясновидящая что‑то бормотала, водила руками над чашей с водой, капала туда масло с резким, приторным запахом. Настя сидела, чувствуя, как внутри растёт пустота... Не облегчение, а понимание, что её красиво и эффектно развели на деньги.

Сейчас, натирая полы до скрипа, она вспоминала. Линолеум под тряпкой блестел, отражая свет, но яснее всего в памяти стояла картина: руки гадалки, ловко манипулирующие предметами, и её взгляд: внимательный, цепкий, будто сканирующий. «Ну что ж… — подумала Настя, выжимая тряпку. — Хоть попробовала. Попробовать всё нужно, мало ли». Движения стали резче, сильнее, она тёрла пол с такой силой, будто хотела стереть не только грязь, но и следы собственных ошибок. В воздухе витал запах моющего средства — резкий, химический, перебивающий все остальные ароматы. Настя выпрямилась, вытерла тыльной стороной ладони пот со лба и посмотрела в окно. За стеклом небо окрашивало облака в лиловые и серые тона. Нужно продумать более рабочую стратегию — без гадалок, без туманных предсказаний, опираясь только на себя.

Она вылила воду из ведра в унитаз, услышала, как та с глухим рокотом устремилась вниз, в недра канализации. Вымыла руки. Холодная струя на мгновение отрезвила, но не смогла смыть напряжение, сковавшее плечи. Настя уселась в кресло, утонув в его жёстких подушках, словно в ловушке. Вечер тихо подкрадывался, цепляя пространство полумраком. Тени удлинялись, вытягивались по стенам, будто хотели дотянуться до неё, прошептать что-то на ухо. Свет включать не хотелось, в темноте легче прятаться от собственных тревог. Она думала о том, что вообще возможно сделать в этой ситуации. То, что Ильма определённо обладает нечеловеческими способностями, было ясно как божий день. Тот мысленный диалог только чего стоит, будто кто‑то провёл раскалённой иглой по краю сознания, оставив после себя странное послевкусие, похожее на привкус меди во рту. Если до этого Настя ещё сомневалась в правдивости всей этой истории, думала, что её диагноз всё же ошибка, и это не Ильма её исцелила, то после разговора с ней сомнений уже не возникало. Да и Юрку она вылечила за десять минут — перелом исчез, как туман под утренним солнцем...

Но один, самый важный и нужный вопрос всё же оставался открытым: является Ильма человеком в гражданском смысле или нет? Откуда она взялась? Есть у неё паспорт, права гражданские? Мысли крутились, цеплялись друг за друга. Настя перебирала варианты, раскладывала их перед собой, будто карты на столе. Всё сводилось к тому, что она обдумывала элементарную вещь: если она прикончит эту гадину на физическом уровне, в тюрьму её посадят или нет? Вопрос звучал в голове холодно и чётко, без эмоций.

Мысли переключились на Бориса. Развод сам по себе, как факт, её не пугал. Это всего лишь юридическая формальность, бумажка, которую можно подписать и забыть. Как только дурман в его голове рассеется, он тут же вернётся к ней, Насте, вне зависимости от того, официально он ей муж или нет. Но как отвадить его от этой сирены? В голове это слово засело как заноза — «сирена». Оно звучало мелодично и опасно, будто далёкий зов, который манит и одновременно предупреждает об опасности. Мысли вытекали одна из другой, то оформляясь в чёткие образы, то комкаясь в бесформенную массу. Если сирена, значит, море её родная стихия. И следовательно, когда Борис отправится на промысел, она будет либо на «Северянке», либо крутиться где‑то рядом. В воде. Настя поёжилась, когда представила её в этой ледяной воде: тёмной, густой, дышащей холодом даже через расстояние. И тут до неё дошло. Никакой обычный человек в этой ледяной воде долго не выдержит. Без специальной экипировки — смерть. И если Настя своими глазами увидит, что эта тварь плавает там без ничего, значит точно не человек. Ну а если не человек, то и разговор короткий. Максимум, что ей можно предъявить, так это жестокое обращение с животными.

Борис идёт в море послезавтра. Она пойдёт с ним. Предлог — посмотреть и проконтролировать, как будет Юрка вести себя на борту «Северянки». Настя выпрямилась в кресле, выдохнула полной грудью.

Весь оставшийся вечер Настя не знала, чем себя занять. В посёлок возвращаться было уже поздно, да и не хотелось. Мысль о том, чтобы снова вдыхать эту прогорклую рыбную вонь, смешанную с солёным морским воздухом, вызывала глухое раздражение. Она взяла телефон, набрала номер сына. Юрка ответил после третьего гудка, в фоне слышались резкие звуковые эффекты игры, стрекот виртуальных выстрелов и гул таких же виртуальных двигателей. «Как дела?» — спросила Настя, стараясь придать голосу лёгкость. «Нормально», — коротко бросил он, и в этом «нормально» читалась вся его отстранённость, будто между ними пролегла глухая стена из пикселей и игровых квестов. Она велела ему созвониться с отцом и договориться о предстоящем выходе в море. Юрка условно подчинился, пробормотал что‑то невнятное, пообещал не сидеть всю ночь за компьютером и отключился так резко, что в ушах остался короткий гудок, похожий на щелчок захлопнувшейся двери.

Настя приготовила себе салат: нарезала огурцы с хрустом, помидоры лопались под ножом, выпуская сочные капли на доску, листья салата шуршали под пальцами. Она ела без аппетита, механически пережёвывая, почти не чувствуя вкуса. Еда казалась пресной, как и всё вокруг.

Телевизор транслировал откровенную муть по всем пятистам каналам: мелькание лиц, пустые разговоры, фальшивые улыбки, всё сливалось в монотонный гул, который только усиливал ощущение пустоты. Стало невыносимо тоскливо, будто воздух в комнате сгустился, стал вязким, затрудняя дыхание. Она снова взяла телефон, пальцы сами набрали номер мужа Марины. Тот предлагал ей работу месяц назад, и сейчас эта мысль вспыхнула, как последняя надежда на что‑то новое, осмысленное. Но в трубке прозвучало сухое: «Вакансия уже закрыта». Голос был ровным, без намёка на сожаление, и слова упали в душу, как камешки в колодец — глухо и окончательно. Она легла на диван, завернулась в плед. Ткань была колючей, с неровными петлями, цеплявшимися за кожу, но Настя не стала расправлять, пусть будет так. В спальню идти не возникало даже мысли: там ждала пустая и холодная кровать, простыни с жёсткими складками, будто застывшими во времени. Плед пах старой шерстью и пылью, запах, который обычно раздражает, но сейчас казался каким‑то родным, почти утешающим.

За окном стемнело окончательно. Фонарь напротив бросал на стену жёлтый круг, который мерцал и подрагивал от проезжающих машин. Телевизор продолжал бурчать где‑то на заднем плане, невнятный гул, ритмичный, усыпляющий. Настя закрыла глаза, вслушиваясь в этот звук, как в колыбельную. «Ну ничего, — подумала она, — это ненадолго. Скоро всё закончится и будет как прежде». Мысль прозвучала не как уверенность, а как заклинание, которое нужно повторять снова и снова, чтобы оно наконец сбылось. Под монотонный гул экрана, под дрожащий свет фонаря она постепенно расслабилась, дыхание выровнялось, и она уснула... неглубоко, тревожно, но всё же уснула, унося с собой эту хрупкую надежду, как ребёнок несёт в ладонях бабочку, боясь её спугнуть.

—————————

Ильма проснулась задолго до рассвета, в тот зыбкий час, когда ночь ещё не отступила окончательно, а день не осмелился вступить в свои права. Воздух в комнате был густым и прохладным, словно пропитан предрассветной тишиной, в которой каждый звук мог стать откровением. Она повернулась на бок, приподнялась на локте и устремила взгляд на спящего Бориса. Его дыхание было ровным.

Солнце только начинало прочерчивать первые золотистые линии на горизонте, робко очерчивая контуры рассвета. Лучи ещё не проникли в комнату, и пространство тонуло в сумраке, в этой особой полутьме, где тени кажутся живыми, а воспоминания обретают пугающую чёткость. Ильма невольно задержала дыхание, прислушиваясь к себе, к тому, что трепетало где-то глубоко внутри, — к тревоге, которая, словно прочная нить, стягивала грудь.

Вчерашний день всплывал перед глазами фрагментами: шумные улицы города, пестрота витрин, «мороженое» в кафе, лица прохожих... размытые, чужие, скользящие мимо. Всё это теперь казалось далёким, почти нереальным, будто приснившимся. Но тревога не уходила. Напротив, она разрасталась, заполняя каждую клеточку тела, заставляя сердце сжиматься.

Сейчас, когда, казалось бы, всё наладилось — Борис рядом, в воздухе витает едва уловимый запах его кожи, страх всё равно подкрадывался, холодный и липкий, как утренняя роса. Он не имел формы, не поддавался объяснению, но проникал под кожу, заставляя дыхание сбиваться. Ильма пыталась найти в душе хоть какой-то уголок, куда можно спрятаться, но пространство внутри было пустым, распахнутым навстречу этой необъяснимой тревоге.

Мысли невольно вернулись к союзнице Бориса. Образ женщины вставал перед глазами: сжатые губы, взгляд, в котором плещется неприкрытая ненависть, острая, как зазубренный клинок. Ильма помнила её глаза — глубокие, полные боли, которую не залечить словами. Она понимала эту ненависть, чувствовала её почти физически — как колючий ветер, бьющий в лицо. И оттого было ещё тяжелее. Потому что понимание не давало ответа на главный вопрос: как помочь? Что сделать, чтобы хотя бы немного унять эту боль, которая, кажется, разъедает душу женщины изнутри? Взгляд снова скользнул к Борису. Его лицо в полумраке выглядело непривычно беззащитным — расслабленные черты, чуть приоткрытые губы. В груди что-то сжалось. То ли от нежности, то ли от страха потерять это навсегда. Мысль о расставании, о возвращении в свой мир, о нарушении данного слова вспыхнула, обожгла, заставила судорожно вздохнуть. Могла ли она тогда так поступить? Оставить его?

В воображении тут же развернулась картина: пустота, тишина, бесконечная, давящая, как свинцовая плита. Без Бориса мир терял краски, звуки, запахи и превращался в серый, безжизненный пейзаж, где даже дышать было тяжело. Она знала: без него жизнь потеряет смысл. Возможно, она просто не сможет существовать в таком состоянии — не из-за слабости, а из-за того, что всё внутри было слишком тесно связано с ним, переплетено, как корни дерева. Но что насчёт него? Смог бы он? Ильма вглядывалась в черты лица Бориса, пытаясь прочесть ответ в линиях его лба, в изгибе губ. Она видела его отношение к себе без прикрас: искреннее, настоящее, лишённое масок. Именно это и удерживало её рядом. А ещё она знала: даже если она уйдёт, к союзнице он не вернётся. Никогда...

В её мире было так же: тот, кто уходил, уходил навсегда или не уходил вообще. В случае Бориса и его союзницы исправить было ничего нельзя. Но можно было разобраться. Досконально, до последней детали. Найти слова, которые не ранят, но откроют правду. Поговорить. Однако Борис не собирался этого делать. Ильма с горечью осознавала это, и от понимания становилось ещё тяжелее — словно на плечи опускалась неподъёмная ноша, придавливающая к земле.

Она осторожно поднялась, стараясь не потревожить сон Бориса. Матрас, который они с Маратом накануне спустили с чердака и устроили из него большую кровать, чуть скрипнул. Ильма натянула брюки и футболку, вставила в уши новые заглушки, которые вчера изготовил для неё Марат, затем, едва касаясь пола босыми ступнями, бесшумно вышла из комнаты.

Она прошла на кухню. В воздухе витал терпкий запах сушёной травы, что хранилась в плетёных корзинах у стены. Банка, из которой она налила холодной кипячёной воды в кружку, запотела от утренней прохлады, капли стекали по стенкам, будто слёзы. Ильма уселась за стол, обхватив керамическую кружку ладонями. За окном разворачивалась картина, от которой перехватывало дыхание. Солнце, ещё недавно робко проблёскивающее из‑за горизонта, теперь выбиралось наружу, не спеша, с царственной неторопливостью. Его первые лучи, бледно‑золотые и почти прозрачные, касались крыш домов. Они скользили по ржавым антеннам, цеплялись за верёвки с развешенным бельём, зажигали искры в каплях росы на оконных рамах. Форточка была приоткрыта, и в щель проникали запахи: солоноватая сырость сетей, лежалых водорослей, лёгкий дымок от чьих‑то утренних печей. Ильма замерла, впитывая эти запахи, позволяя им заполнить пустоту внутри.

Она вздрогнула, когда на её плечо легла рука деда Марата, тёплая, шершавая. От него пахло табаком, морской солью и чем‑то ещё, почти неуловимым, так пахнет старый дом, простоявший не одно десятилетие. «Не спится?» — раздался в голове Ильмы голос Марата, негромкий, но отчётливый. Ильма пожала плечами, не оборачиваясь. Её взгляд всё ещё был прикован к окну, где солнце, набравшись смелости, выплеснуло первые яркие лучи, превратив всё вокруг в расплавленное золото.

Марат подошёл к раковине, набрал воды в эмалированную кастрюлю, поставил её на плиту, щёлкнул зажигалкой, и голубое пламя лизнуло дно. Затем открыл холодильник, достал полтушки курицы, опустил в кастрюлю. Ильма следила за ним, отмечая каждую деталь. Коснулась его руки кончиками пальцев, легко, почти невесомо. «Помочь чем‑нибудь?» — спросила она, стараясь вложить в вопрос всю свою готовность.

Марат отрицательно покачал головой, не отрываясь от своего занятия. Взял стул, скрипнул им по полу, сел напротив. Его ладонь, большая и мозолистая, накрыла её руку. Тепло и тяжесть его прикосновения были непривычно ощутимыми. Некоторое время он смотрел на неё, будто изучал черты её лица, искал что‑то в глубине глаз. Его взгляд был тяжёлым, но не осуждающим, скорее, тревожным. Затем он произнёс, несколько растягивая слова: «Борис завтра в море. С ним пойдёшь?» Ильма кивнула, не раздумывая. В груди что‑то дрогнуло: смесь предвкушения и тревоги, как перед прыжком в холодную воду.

Марат покачал головой, пальцы его слегка сжались на её руке. «Не нужно тебе ходить с ним. Послушай старого человека. Он сына с собой берёт, не стоит лишний раз глаза мозолить мальчишке. Увидит. И не поймёт».

Ильма подняла брови, во взгляде застыл немой вопрос. Он вздохнул, провёл ладонью по седой голове, затем снова посмотрел ей в глаза — прямо, без обиняков. «Ты дуру-то из себя не строй, поняла ты всё», — его мысленный голос прозвучал жёстче, чем раньше, но в нём не было злости, только усталость и забота, как у человека, который слишком много видел и знает цену ошибкам.

«Я не знаю, как быть с его союзницей…» — голос Ильмы прозвучал тихо, почти беззвучно, будто она боялась, что слова, обретшие форму, станут реальностью. Она пристально посмотрела на Марата, затем снова перевела взгляд к окну — туда, где утреннее небо нависло над крышами домов. «То, что она чувствует, невозможно даже описать словами. Она не понимает, и объяснить ей некому», — повторила Ильма, и в её мыслях зазвучала нотка беспомощности, тонкая, как паутинка, но ощутимая. Марат вскинул брови, его взгляд сначала был растерянным, будто он пытался нащупать дно в мутной воде, но быстро сменился чем‑то более резким, почти гневным. Мысленный голос зазвучал жёстко, с ноткой раздражения: «Я гляжу, трудно тебе тут будет».

Ильма едва заметно вздрогнула, не от страха, а от неожиданности, словно от внезапного порыва ледяного ветра.

«Ты о себе в первую очередь думай, а уже потом обо всех остальных, — продолжил Марат, и его голос стал тяжелее, как будто каждое слово давалось с усилием. — У нас тут, знаешь ли, дерьма поболе ромашек». Он встал со стула, тот скрипнул, протестуя против резкого движения, и направился в прихожую. Дверь кладовки отозвалась протяжным стоном, когда он её распахнул. Через пару минут Марат вернулся, неся большую миску картошки. Он вывалил их в таз, залил водой.

Ильма наблюдала за ним, пытаясь уловить то, что скрывалось за этими резкими движениями. Она чувствовала его тревогу, тугую, плотную, но не понимала её причины. Почему он так напряжён? Всё же хорошо. Борис рядом, он защитит её. Да и опасности нет, всё же просто…

Марат взял нож, начал чистить картофель. Лезвие скользило по кожуре, очистки падали в таз с тихим плеском. Ильма подошла к нему сзади и осторожно положила ладонь ему на спину. Ткань рубашки была грубой под пальцами, тепло его тела пробивалось сквозь неё. «Я хочу поговорить с его союзницей, раз он сам этого не хочет сделать, — произнесла она, стараясь вложить в мысли всю свою уверенность. — Я объясню ей, она поймёт. Я ей покажу, как обстоят дела на самом деле. И её собственные терзания тоже покажу. Нужно только отделить одно от другого, и всё станет ясно».

Марат резко бросил нож в таз — металл звякнул о край, вода всколыхнулась, расплескавшись по столу. Он развернулся к Ильме, глаза сверкнули, как угли в костре.

«Да ничего она не поймёт!» — почти выкрикнул он, и его голос в её голове отозвался гулким эхом. «Не знаю, как там у вас, а здесь баба, ежели дело касается соперницы, разбираться и философии разводить не станет! — продолжал он, и каждое слово звучало как удар. — Разотрёт в пыль и все дела! Это уже потом, когда мужик опять под боком окажется, может и задумается, на кой хрен он ей сдался! Так что выбрось из головы все эти свои помыслы благородные. И думать о ней забудь! Ты никакой любви не знаешь! Ты жизни не знаешь! — его тон стал жёстче, почти безжалостным. — То, что чувствует его жена — не любовь! Потребительское отношение. Чувство собственности. Привычка. Самолюбие побитое. А ежели один человек другого любит, он ему прежде счастья желает. Благоденствия. А всё остальное от лукавого! Не бывает на этом свете безответной любви, девочка! Она, любовь-то, в сердце живёт и воздаяния не просит, ответкой не меряется. Оно само понятие-то какое!? И ежели есть она в душе, так и видать её сразу, из всех щелей прёт...».

Он посмотрел в её глаза — растерянные, испуганные. Затем слегка похлопал её по плечу, потом погладил, чуть мягче, как будто пытался сгладить резкость своих слов. «Ну‑ну. Будет тебе реветь-то, — голос Марата стал тише, почти ласковым. — Сходи вон в огород, лука нарви да укропа. Помнишь, какая трава?»

Ильма кивнула, губы дрогнули в слабой улыбке, неуверенной, но искренней.

День протекал неспешно, словно тягучий мёд, стекающий с ложки. Марат возился по хозяйству: то подправлял покосившуюся доску на заборе, то перебирал снасти в сарае, бормоча что‑то себе под нос. Борис помогал ему: его руки, привыкшие к солёной воде и грубым канатам, ловко справлялись с любой работой. Ильма по большей части крутилась рядом с мужчинами, впитывая каждое движение, каждый звук. Ей было любопытно всё. Искра любопытства тлела в ней неугасимо: вспыхивала желанием пробовать, гасла в ошибках и тут же загоралась с новой силой. Она старалась быть полезной: по мере возможностей и способностей взялась варить куриный суп. Нож осторожно, с опаской стучал по разделочной доске, отмеряя ровные кусочки. В воздухе поплыл аромат, насыщенный и уютный, смешиваясь с запахами двора — влажной земли, морского бриза, пробиравшегося сквозь приоткрытое окно. В итоге получилось очень даже неплохо: бульон вышел прозрачным, с лёгкой золотистой плёнкой на поверхности, а кусочки курицы таяли во рту.

После обеда Борис отправился на «северянку». Ильма осталась с Маратом: они вместе убрали со стола, перемыли посуду. Дед что‑то бурчал себе под нос, но в его движениях не было раздражения, скорее, привычная ворчливая забота. Когда почти стемнело, вернулся Борис.

Спать отправились, когда время подбиралось к десяти вечера. Марат закрылся в своей комнате, из‑за двери доносилось его размеренное, хрипловатое дыхание. Борис и Ильма тихо пробрались к себе. В полумраке слабо угадывались очертания вещей: гамак между стен, будто забытый корабельный парус, медленно раскачивался от сквозняка; кровать, которую они соорудили из матраса и нескольких досок, казалась островком в тёмном море комнаты. На стене висел старый ковёр с незатейливым орнаментом, выцветший, его контуры едва проступали в свете луны, пробивавшемся сквозь щель в тонкой занавеске.

Борис закрыл дверь, повернув ручку почти бесшумно, и обернулся к Ильме. В его глазах, в этот момент казавшихся бездонными, читалось что‑то такое, от чего у неё перехватило дыхание. Он сделал шаг вперёд, и расстояние между ними растаяло, как утренний туман над водой. Его пальцы коснулись её щеки легко, почти невесомо, но от этого прикосновения по коже пробежала обжигающая волна, поднимаясь от кончиков пальцев к затылку.

Ильма закрыла глаза, вдыхая запах его тела. Её рука потянулась к его плечу, пальцы скользнули по ткани рубашки, ощущая под ней силу и тепло. Борис наклонился, и его губы коснулись её лба мягко, почти целомудренно, но в этом жесте было столько нежности, что у Ильмы защипало в глазах. Он обнял её, прижимая к себе так крепко, будто хотел защитить от всего мира, от всех бурь и штормов, которые могли бы их настигнуть. Ильма почувствовала, как бьётся его сердце: ровно, сильно, но чуть быстрее, чем обычно. Её ладони скользнули вдоль его спины, запоминая каждый изгиб, каждую линию, словно пытаясь сохранить это ощущение навсегда.

Их губы встретились, сначала осторожно, будто пробуя, проверяя границы, затем всё смелее, отчаяннее. Поцелуи были то нежными, как первые лучи рассвета, то страстными, как волны, разбивающиеся о скалы. Он провёл рукой по её волосам, запутался пальцами в прядях, слегка оттягивая их назад, и Ильма невольно всхлипнула, прижавшись к нему ещё ближе.

В комнате было тихо, только их дыхание да редкие звуки ночи за окном... далёкий крик ночной птицы, шорох ветра в ветвях старого дерева у дома... Время потерялось, растянулось, и в то же время летело мгновенно, как искра, взметнувшаяся над костром. Каждый миг казался вечностью, каждый жест последним и самым важным. Они опустились на кровать, матрас слегка прогнулся. Борис на мгновение отстранился, посмотрел на неё, и в его взгляде читалась какая‑то горькая ясность, будто он тоже чувствовал, что что‑то грядёт, хотя ни один из них не мог бы сказать, что именно. Ильма провела пальцами по его щеке, запоминая шероховатость кожи, линию подбородка, изгиб губ. Он перехватил её руку, поднёс к губам и поцеловал ладонь — медленно, почти благоговейно. В этот момент между ними не было слов, не было прошлого и будущего, только настоящее, сгустившееся до предела, ставшее почти осязаемым. Ильма прижалась к нему, чувствуя, как его дыхание смешивается с её собственным, как их сердца бьются в унисон, как будто пытаясь запечатлеть этот ритм навсегда. И где‑то глубоко внутри, за всеми ощущениями, за теплом его рук и мягкостью его поцелуев, таилась тихая, пронзительная грусть, словно эхо далёкого шторма, который ещё не начался, но уже был неизбежен...

— Ильма-то с тобой каким образом не увязалась? — Василий стоял у леерного ограждения, пальцы непроизвольно сжимали холодный металл поручня. Он вглядывался в пристань, где уже закипала утренняя жизнь: рыбаки перетаскивали корзины и ящики, хлопали на ветру просмолённые паруса, раздавались отрывистые команды, смешиваясь с криками чаек и скрипом деревянных сходней. Воздух пах йодом, гниющими водорослями и свежей рыбой — запах, въедающийся в кожу и одежду. Борис, стоявший рядом, усмехнулся, звук вышел коротким, сухим, как треск ломающейся ветки. Он провёл ладонью по поручню: на пальцах остался тонкий слой соли, похожий на серую пыль.

— Сомневаюсь, что дома усидит. Дед за ворота, она к морю. Вот увидишь, часов через пять на «северянке» объявится, — он прищурился, глядя на рябь у берега. Вода отливала свинцом, отражая низкое облачное небо, а у самого причала пенилась узкая полоса прибоя, будто кто-то провёл кистью с белой краской вдоль кромки.

— А что ждём-то вообще? — Василий обернулся и крикнул через плечо, перекрывая гул порта. — Петро, готовь швартовы!

Борис дал отмашку Петру. Тот кивнул, отложил инструмент и направился к кнехтам, по пути машинально поправляя засаленный рукав куртки. Василий с любопытством глянул на Бориса. Тот почесал щетину на подбородке, жест вышел нервным, дёрганым, будто он пытался стряхнуть с себя что-то надоедливое.

— Юрка мой должен подойти. Ждём до пяти. Если не будет, уходим.

Василий присвистнул, звук получился резким, и тут же растворился в общем шуме. Он достал из кармана сигареты, щёлкнул зажигалкой.

Минут через пять на пристани появились двое. Юра шёл позади, не особо охотно. Настя шагала впереди уверенно, в такт шагам слегка покачивая сумкой в руке. Её волосы, собранные в хвост, подпрыгивали в ритме шагов, а на лице застыло выражение холодной решимости, будто она шла не на борт мотобота, а на поле боя.

Они подошли к сходням. Настя без колебаний ступила на шаткие доски, которые отозвались глухим стоном. Дерево под подошвами слегка пружинило, напоминая о возрасте конструкции. Юра вздохнул, перекинул рюкзак через плечо и последовал за ней, стараясь не смотреть на отца. Сходни скрипели и подрагивали.

На палубе Настя остановилась, окинула взглядом мотобот: пятна на бортах, похожие на следы старых ран, следы краски, облупившейся от соли и ветра, канаты, смотанные в аккуратные бухты. В воздухе витал запах машинного масла, смолы и чего‑то ещё, едва уловимого, морского, что невозможно описать словами, но можно почувствовать кожей.

— А сам-то он не дошёл бы, что ли? — спросил Борис у Насти, когда та поравнялась с ним. Его голос прозвучал ровно, но в глазах мелькнуло не то раздражение, не то удивление, быстро спрятанное за маской спокойствия.

— Я с вами, — коротко ответила она и, не задерживаясь, прошла мимо, задев его плечом. Не дожидаясь реакции мужа, она двинулась в рубку управления, её ботинки глухо стучали по металлическим ступеням.

Василий хмыкнул, подмигнул Петру. Тот лишь покачал головой, но в глазах мелькнула усмешка, лёгкая, почти незаметная, как рябь на воде. Борис проводил жену взглядом, затем повернулся к команде.

— Отходим, — бросил он коротко. — Отдать швартовы!

Пётр первым взялся за носовой швартов. Ослабил узел, снял виток за витком с кнехта на причале. Трос, толстый и шершавый на ощупь, с глухим стуком упал на палубу. Василий тем временем занялся кормовым швартовом. Он провернул трос на тумбе, ослабил натяжение и, упираясь ногой в борт, с усилием сдёрнул последний виток. Канат соскользнул с кнехта, на мгновение завис над водой, а затем плюхнулся в море рядом с бортом. Василий ловко подхватил конец и втянул его на палубу, капли солёной воды брызнули на его рукав, оставив тёмные пятна.

— Поднять якорь! — скомандовал Борис.

Пётр бросился к лебёдке. Механизм заскрипел, цепь загрохотала, выбираясь из воды. Капли стекали с звеньев, падая на палубу и образуя тёмные пятна, похожие на чернильные кляксы. Якорь, тяжёлый и облепленный водорослями, показался над поверхностью — он покачивался, пока Пётр подтягивал его к борту и закреплял в штатном положении. Водоросли, свисающие с металла, напоминали щупальца морского чудовища, только что отпустившего свою добычу. Борис поднялся в рубку, занял место у штурвала. Настя стояла рядом, глядя вперёд, слегка сжимая край панели приборов. Мотор заурчал, сначала глухо, потом всё увереннее. Мотобот медленно отошёл от пристани. Сначала едва заметно, потом всё быстрее. Вода за кормой запенилась, окрасившись в грязно-белый цвет, будто кто-то разлил молоко в тёмную краску. Пристань начала отдаляться: фигуры людей на берегу становились всё меньше, голоса сливались в неразборчивый гул, а чайка, кружившая над мачтой, с криком метнулась в сторону, как знак прощания.

Борис повернул штурвал. Судно набрало ход, рассекая волну. Ветер усилился, принёс с собой запах йода и рыбы, взъерошил волосы. Настя глубоко вдохнула, расправила плечи, воздух наполнил лёгкие, вытесняя остатки сомнений. Юра, застывший у леера, в последний раз оглянулся на берег, затем сплюнул за борт и отвернулся. Волны за бортом бежали следом, будто пытаясь догнать уходящее судно, а на горизонте уже проступали очертания далёких скал, манящих и одновременно угрожающих своей неизведанностью.

Борис стоял за штурвалом, достаточно массивным, из тёмного дерева с потёртой поверхностью, испещрённой мелкими царапинами и следами соли. Пальцы привычно легли на ребристую рукоять: он слегка повернул её влево, корректируя курс. Перед глазами мерцали приборы, за лобовым стеклом расстилалось море: свинцово‑серое, с редкими проблесками света, будто кто‑то рассыпал по воде осколки зеркала.

Настя устроилась в старом кресле у стены рубки. Оно скрипело при малейшем движении, напоминая о многих годах службы на судне. Она молча смотрела на мужа, следила за каждым его жестом: как он бросает короткий взгляд на компас, как чуть сжимает штурвал, даже на то, как он машинально проводит рукой по подбородку.

Борис не спешил начинать разговор. Его тяготило присутствие Насти здесь, в рубке, где каждый предмет, каждый звук были частью его личного пространства, выстроенного годами. Он чувствовал, как её взгляд скользит по его спине, будто пытается нащупать слабые места. Когда судно подошло к нужному участку, Борис всё же нарушил молчание.

— Опасаешься, что Юрка с мотобота сбежит? — усмехнулся он, не отрывая взгляда от горизонта. — Не стоило так уж волноваться. Отсюда далеко не убежишь.

Язвительный тон не принёс ожидаемого эффекта. Настя словно застыла в своём мире. Спина прямая, руки сложены на груди, взгляд устремлён вдаль, за борт, туда, где линия воды сливалась с небом.

— Просто хотелось посмотреть, как он вообще себя вести тут будет. Любопытно, — спокойно отозвалась она, голос прозвучал ровно, без эмоций, как шелест сухих листьев.

Борис обернулся. Настя сидела, пристально вглядываясь в морскую даль, будто там, среди волн, скрывался ответ на какой‑то важный вопрос.

— Помнится, недавно тебя на пристань‑то было не затащить, а сейчас… — он сделал паузу, ожидая реакции.

— Сам знаешь, твоя ненаглядная избавила меня от фобии, — она бросила короткий взгляд на мужа, и в её глазах мелькнуло что‑то колючее, острое, как осколок стекла. — Даже и не знаю, благодарить или как…

— Чисто по‑человечески, — Борис произнёс это с сарказмом, растягивая слова, — есть за что благодарить.

— Ага, — Настя фыркнула, звук вышел коротким, резким, как щелчок. — По‑человечески...

Подтекст этой фразы Борис уловил мгновенно, в ней читался упрёк, обида, спрятанная за внешней невозмутимостью. Как-то вдруг стало мерзко. Он глянул на приборы: стрелка манометра подрагивала, компас показывал курс с небольшим отклонением. Не говоря больше ни слова, Борис повернул рычаг, заглушил двигатель. Гул стих, сменившись тишиной, нарушаемой лишь плеском волн о борт. Затем он развернулся и вышел из рубки, хлопнув дверью так, что кресло вздрогнуло вместе с Настей.

Борис вышел на палубу, солёный ветер тут же рванул ему навстречу, хлестнул по лицу, взъерошил волосы, будто напоминая: море поблажек не даёт. Палуба под ногами слегка покачивалась. Он двинулся к Петру и Василию, те стояли у борта, перебрасывались короткими фразами и поглядывали на воду, где рябь играла бликами раннего солнца.

— Ну что, — Борис хлопнул Петра по плечу, ладонь на мгновение задержалась на грубой ткани куртки, — халява кончилась, артефакта нет. Работаем, мужики.

Голос прозвучал твёрдо, без тени разочарования. В глазах Петра мелькнуло разочарование, следом понимание: он кивнул, поправил рукавицу и двинулся к ящику с снастями. Василий лишь хмыкнул, сплюнул за борт и принялся разматывать толстый канат, который лежал у его ног тяжёлой спиралью. Борис огляделся. Солнце поднималось выше, пробиваясь сквозь рваные облака, и отблески его ложились на воду, как россыпь золотых монет.

Пётр взял первый буй, проверил крепление, Василий подавал канаты, перекидывал их через кнехты, закреплял узлы с привычной сноровкой.

Юрка крутился рядом. Он то отходил на пару шагов, то снова приближался, заглядывал через плечо то одному, то другому, стараясь уловить суть происходящего. Глаза его горели любопытством, но он не мешал, лишь наблюдал, впитывал каждое движение.

— Пап, а мне что делать? — наконец не выдержал он, голос прозвучал чуть громче обычного, перекрывая плеск волн о борт.

Борис обернулся. На мгновение его взгляд задержался на сыне — худые плечи, руки, сжимающие край куртки.

— Просто пока смотри, наблюдай, запоминай, — ответил он спокойно, но в голосе прозвучала нотка, которую Юра уловил сразу: не снисхождение, а признание. Это тоже работа.

Он положил руку на плечо парня, слегка сжал, жест вышел коротким, но значимым.

— Как вообще самочувствие? Качка не мешает?

Юрка мотнул головой, улыбнулся широко, открыто, без тени сомнения:

— Всё нормально.

И снова уставился на то, как Пётр поднимает буй, Василий подаёт канат, отец проверяет натяжение сети. Движения были отточены годами практики: ни одного лишнего жеста, ни одной паузы. Юра следил за каждым этапом: как завязывают узел, как выравнивают буй, как проверяют крепления. Он запоминал не только действия, но и то, как они переглядываются, как понимают друг друга без слов, как синхронно делают шаг в сторону, чтобы не мешать.

Вскоре воды были поставлены. Буи покачивались на воде, канаты натянулись, уходя в глубину. Борис окинул взглядом результат: всё ровно, всё на месте. Он удовлетворённо кивнул, провёл ладонью по поручню, дерево было шершавым, тёплым от солнца и просоленным от брызг.

— Ладно, Юрок, — он повернулся к сыну. — Можешь сходить в кубрик. Там есть чай, бутерброды. Отдохни пока.

Юрка на мгновение замер, будто хотел возразить, остаться здесь, рядом с мужчинами, в самом сердце дела. Но потом кивнул. Сдержанно, по-взрослому, и двинулся к люку. Борис проводил его взглядом. В груди что-то шевельнулось, не гордость, не умиление, а что-то более основательное: ощущение преемственности, связи времён, передачи опыта.

Он обернулся к Петру и Василию. Те уже убирали инструменты, сматывали остатки канатов.

— Ну что, мужики, — Борис выдохнул, втянул носом солёный воздух, — теперь ждём. Посмотрим, что нам море сегодня даст.

Василий хмыкнул, вытер руки о куртку. Пётр лишь усмехнулся, кивнул в сторону горизонта, где небо сливалось с водой в единой синеве. Борис проследил за его взглядом. Море расстилалось перед ними бескрайнее, равнодушное, но не враждебное. Оно проверяло на прочность, учило терпению, награждало тех, кто умел слушать его ритм. И Борис чувствовал себя частью этого ритма. Не хозяином, не покорителем, а именно звеном в цепи, которая тянется сквозь поколения, сквозь века и волны.

Юрка зашёл в кубрик и осмотрелся. Помещение было тесным, но уютным, словно убежище, спрятанное от всего мира. Два старых дивана стояли друг напротив друга, их обивка вытерлась до блеска в тех местах, где чаще всего садились. Между ними массивный стол с царапинами от ножей и кружек, вокруг три стула. В углу притаилась небольшая печка, рядом с ней — спиральная плитка, на которой стоял чайник. На столе в беспорядке расположились кружки с выщербленными краями, блестящие металлические миски. Ложки, вилки, ножи, всё было свалено в алюминиевой кастрюльке. Над столом полки, заставленные банками консервов: тушёнка, каши с мясом, сгущёнка. Воздух здесь был тёплым, пропитанным запахами еды, металла и машинного масла. Смесь, которая почему-то показалась Юрке почти домашней.

Он достал банку тушёнки, порылся в кастрюльке с ложками, нашёл там консервный нож с зазубренным лезвием. Крышка поддалась не сразу, пришлось приложить усилие, пока металл не заскрипел и не отошёл с тихим хлопком. Юрка сунул в банку вилку, подцепил кусок мяса, оно оказалось сочным, с капельками жира, которые блестели в свете лампы. Аромат ударил в нос: насыщенный, мясной, с лёгким привкусом специй. Первый кусок растаял на языке: мягкий, чуть солоноватый, с ноткой копчёности. Юрка взял ещё, потом ещё — вилка скользила по дну банки, собирая остатки соуса, который оставлял на металле блестящие следы.

Рядом лежал рюкзак, брошенный на диван. Юрка достал из него плоскую «раковину», которую нашёл в беседке под потолком. Гладкая, с перламутровым отливом, будто отлитая из лунного света. Он в очередной раз повертел её в руках, разглядывая со всех сторон. Края были ровными, на внутренней поверхности виднелись тонкие линии, напоминающие карту неведомых земель. Мысль о том, что внутри этой штуковины находится что-то ценное, не покидала его, она свербила где-то на краю сознания.

Юрка отодвинул банку, взял «раковину» и подцепил край консервным ножом. Металл скрипнул, верхний слой поддался с лёгким треском, обнажив ярко-синие внутренности, которые переливались, как морская вода в солнечный день, с вкраплениями серебристых искр. На мгновение Юрка замер, затаил дыхание. Радость вспыхнула внутри — яркая, как вспышка сигнальной ракеты, но тут же погасла...

В воздухе что-то изменилось. Сначала едва уловимо: тишина стала гуще, будто её напитали тяжестью. Затем появилось подобие звука, негромкого, но проникающего в кости, словно вибрация от огромного барабана, спрятанного глубоко под палубой. Он нарастал, заставляя дрожать предметы на столе: ложки звякнули, кружка качнулась, чайник задрожал на плитке. Юрка почувствовал, как внутри всё сжалось, не от страха, а от какого-то первобытного предчувствия, будто мир на мгновение замер перед прыжком в неизвестность. «Это что, шторм?» — мелькнуло в голове. Мысль прозвучала глухо, как будто издалека. Он представил, как волны вздымаются за бортом, как судно кренится, как скрипят доски под натиском стихии. Но паника была не только в воображении, она пульсировала в висках, отдавалась в пальцах, сжимавших «раковину».

Юрка сунул находку обратно в рюкзак, резко встал, стул скрипнул под ним. Он бросил последний взгляд на банку с тушёнкой и вышел из кубрика.

На палубе всё было по-прежнему. Отец с Василием о чём-то спорили, стоя недалеко от трюма, их голоса доносились отрывистыми фразами, перемежаемыми жестами. Пётр курил, выпуская дым в сторону моря, тот клубился и таял в воздухе. Волны мягко бились о борт, небо оставалось ясным, а горизонт ровным и спокойным. Никакого шторма и близко не было. Юрка глубоко вдохнул солёный воздух, пытаясь унять дрожь в руках.

Юрка подошёл к отцу. Борис, не отрывая взгляда от воды, машинально потрепал его по плечу, жест вышел коротким, почти механическим, но в нём читалась попытка установить связь, будто через прикосновение можно передать часть уверенности.

— Через пару часов не воды поднимать будем, — голос Бориса звучал ровно, без эмоций. — Ты бы сходил в рубку управления, мать там засела безвылазно. Пусть хоть чай попьёт.

Юра кивнул, развернулся и сделал несколько шагов в сторону рубки. В этот момент в голове зашумело, не просто звон, а будто кто‑то возил куском ржавого железа по внутренней поверхности черепа. Звук был осязаемым: он отдавался в зубах мелкой вибрацией, заставлял веки подрагивать, а кончики пальцев покалывать. Юрка резко тряхнул головой раз, другой, пытаясь вытрясти этот странный шум. «Что это? — мысль промелькнула, царапнув сознание. — Морская болезнь? Тушёнка просроченная?» Он сделал вдох и замер. Воздух вокруг изменился: стал лёгким, пустым. Когда Юрка втягивал его носом, возникало странное ощущение: вместо кислорода в бронхи проникало что‑то неясное, бесплотное... Воздух без молекул... Каждый вдох приносил не привычную свежесть и насыщенность кислородом, а нечто неопределённое, почти иллюзорное. Казалось, молекулы растворились, уступив место чистой пустоте. Дышалось легко, даже слишком легко, будто дыхание было ненастоящим, лишённым веса и смысла. Это состояние было одновременно тревожащим и завораживающим, словно мир внезапно утратил свою материальность, превратившись в эфемерный сон. Он оступился, почувствовав, как палуба уходит из-под ног. Это отрезвило на мгновение. «Просто пройти в рубку. Просто дойти», — повторил он про себя, как заклинание, и двинулся дальше, переставляя ноги будто по зыбучей поверхности. Рубка встретила его приглушённым светом, солнечные лучи пробивались сквозь запотевшие стёкла, рисуя на полу неровные жёлтые пятна. Настя сидела в кресле, смотрела вдаль, на море. Её силуэт казался вырезанным из тёмного дерева: чёткие контуры, отсутствие движения, застывшая поза. Юрке на секунду показалось, что она спит с открытыми глазами, настолько неподвижным было лицо, а взгляд пустым, словно отражал не волны, а какую‑то далёкую, недоступную картину.

Стало жутко. Не от страха, а от чего‑то более глубокого, первобытного. Кожа покрылась мурашками, по спине пробежал холодок, будто кто‑то провёл кончиком пальца вдоль позвоночника. Хотелось развернуться, броситься к борту, перемахнуть через леера и плыть, долго, без оглядки, пока берег не станет реальной точкой на горизонте. Но он остался на месте.

Подошёл к Насте и осторожно тронул её за плечо. Она повернула голову — медленно, как заводная кукла. Движение вышло неестественным, будто её тело преодолевало сопротивление.

— Мам, — Юрка прокашлялся, голос прозвучал хрипло. — Пойдём чай попьём. Ты с утра ничего не ела.

Настя кивнула. Один короткий кивок, без выражения. Встала, не глядя на сына, прошла мимо, задев его рукавом. Ткань куртки скользнула по плечу: лёгкий, почти неощутимый контакт, но он отозвался внутри Юрки резким толчком. Он выскочил следом, едва не споткнувшись о порог рубки. Втянул носом воздух. Теперь он снова был солёный, плотный, настоящий, и на мгновение закрыл глаза. «Что происходит? Может, я сплю и всё это мне снится?» Мысль не успокаивала, а лишь добавляла тревоги: если это сон, то почему он такой чёткий, такой осязаемый? Почему он чувствует запах машинного масла, слышит скрип палубы под ногами, ощущает ветер, ерошащий волосы? На палубе всё выглядело привычно: отец с Василием продолжали переговариваться у трюма, их голоса доносились обрывками фраз, перемежаясь жестами. Пётр курил, выпуская дым в сторону моря, тот клубился, распадался на тонкие нити и таял в воздухе. Волны мягко бились о борт, солнце светило ярко, небо оставалось безоблачным. Всё было на своих местах, кроме того странного ощущения, которое всё ещё пульсировало где-то в затылке, напоминая о себе тихим, настойчивым звоном.

Юрка стоял посреди палубы, вцепившись пальцами в леерное ограждение. Металл был холодным, шершавым, и этот тактильный контакт будто удерживал его в реальности. Он во все глаза пялился на то, как мужчины начали подъём неводов. Движения были чёткими, отработанными: Пётр взялся за ручку лебёдки, Борис и Василий перехватили канаты, налегая на них всем телом.

Как? Почему? Отец же сказал, что поднимать неводы будут через два часа, а прошло всего пять минут. Что‑то изменилось в планах? Воздух вокруг будто сгустился, стал тяжелее... Или это просто волнение сдавило грудь? Юрка втянул носом солёный запах моря, смешанный с машинным маслом и запахом старой древесины палубы.

— Юр, ты где пропадал? — с некоторым раздражением крикнул Борис. Его голос прозвучал резко, как удар хлыста, и Юрка вздрогнул. — Ушёл в рубку и провалился куда‑то. Мать в кубрике?

От неожиданности Юрка начал икать, короткие, судорожные выдохи вырвались из груди. Он отлепился от ограждения и подошёл ближе к отцу, стараясь не мешать мне путаться под ногами у мужчин, которые уже вовсю работали с неводом. За то время, что его не было на палубе, что‑то изменилось. Он не мог сказать, что именно, но атмосфера стала другой. Василий взялся за канат, упёрся ногой в палубу и потянул. Лебёдка заскрипела, цепь загрохотала, выбираясь из воды. Капли стекали по звеньям, падая на доски и оставляя тёмные пятна. Борис и Пётр синхронно перехватили трос, помогая товарищу.

— Давай, ещё немного, — бросил Борис, и в его голосе Юрка уловил непривычную ноту, не раздражение, а что‑то более тревожное. Невод начал подниматься из воды, сначала показались буи, покачивающиеся на волнах, затем сеть, облепленная водорослями. Она медленно выползала из моря, тяжёлая, мокрая, спутавшаяся в некоторых местах. Вода стекала с ячеек, сверкая на солнце, как россыпь стеклянных бусин. Василий смачно выругался, дёрнул канат сильнее, потом замер, вглядываясь в сеть. Его лицо исказилось, не от усилия, а от какого‑то внутреннего потрясения. Он покосился на Юрку, будто понял, что сболтнул при мальчишке лишнего, и сжал губы в тонкую линию.

— Что за чёрт! — произнёс Василий громче, отпустив канат. Тот дёрнулся и глухо ударил о борт. — Сети пустые! Вообще!

Борис обернулся, отпустил трос, который тут же проскользнул сквозь его пальцы, оставив на коже красные полосы. Он шагнул ближе, вгляделся в сеть, та повисла между бортом и водой, безжизненная, словно сброшенная шкура какого‑то морского чудовища. Пётр замер, держась за лебёдку, его руки всё ещё сжимали ручку, но движения прекратились.

Юрка сделал шаг вперёд, вытянул шею, пытаясь разглядеть получше. И правда — ни одной серебристой чешуйки, ни единого признака улова. Только водоросли, прилипшие к ячейкам, да несколько мелких ракушек.

Борис провёл рукой по сети, будто надеялся, что зрение его обмануло. Пальцы скользнули по мокрому полотну, зацепились за узел. Он резко дёрнул, проверяя крепление, потом выпрямился и посмотрел на Василия. Тот лишь развёл руками, ладони были в царапинах от каната, на одной виднелась свежая ссадина.

Пётр отступил от лебёдки, вытер руки о куртку, на ткани остались тёмные разводы. Он наклонился, поднял кусок водоросли, оторвавшийся от сети, покрутил в пальцах, потом бросил за борт. Та медленно поплыла вниз, извиваясь.

— Такого ещё не было, — пробормотал Василий, потирая затылок.

Борис молчал. Он снова посмотрел на сеть, потом на горизонт, где море сливалось с небом в единой серой линии. Ветер усилился, принёс с собой запах йода и чего‑то ещё, тревожного, неуловимого. Юрка почувствовал, как по спине пробежал холодок, а в животе завязался тугой узел. Что‑то шло не так, и это не просто ошибка, а что‑то большее, скрытое за этой пустой сетью, как за шторой.

Василий пнул ногой бухту каната, тот чуть сдвинулся, издав глухой стук. Борис сделал шаг к борту, оперся на леера.

Юрка стоял и смотрел на них — на три застывшие мужские фигуры, на пустые сети, на море, которое ещё недавно казалось просто водой, а теперь будто таило в себе какой‑то невысказанный ответ. Воздух дрожал, а наступившая тишина была тяжелее любого груза, который они могли бы вытащить из воды.

Продолжение следует...

Автор: Сен Листт.