Глава 30.
К дому Марата Настя подходила уже в сумерках. Солнце почти скрылось за горизонтом, оставив после себя лишь тонкую бледно-оранжевую полосу, будто след от уголька, который вот-вот погаснет. Воздух остывал, и с каждым шагом по гравийной дорожке Настя ощущала, как прохлада пробирается под куртку, оседает на коже мелкими мурашками. Юрка плелся сзади, еле волоча ноги и бурча что-то себе под нос. Он явно не хотел идти сюда, но Настя настояла. Она умела находить нужные слова, знала, на какие рычаги нажать, чтобы сын подчинился. В этом она была сильна: даже сейчас, когда внутри всё кипело, она держала себя в руках.
Пока она наводила порядок в доме, мысли крутились вокруг одного: как быть дальше. Она перебирала варианты, раскладывала их по полочкам, анализировала, взвешивала. Но все они казались бесполезными. Эти решения годились для обычной жизни, для обычных людей, но не для ситуации, в которой она оказалась.
Перед глазами снова и снова всплывала картина с пристани: Борис и эта ведьма. Настя стиснула зубы, чувствуя, как внутри поднимается волна ярости. Даже попытка быть благодарной хотя бы за то, что эта женщина вернула ей жизнь, разбивалась о воспоминание. Образ Бориса в её объятиях вызывал не просто раздражение, а что‑то более глубокое, почти первобытное: злость, обиду, ощущение предательства.
«Приворожила его, — думала Настя, яростно заметая осколки разбитой вазы. — Точно приворожила. Иначе зачем ему всё это?»
Она остановилась, дождалась, пока Юрка поравняется с ней. Парень шёл, уставившись в землю, пинал камешки носком ботинка, выглядел так, будто его заставили идти на казнь.
— Юр… — начала Настя, стараясь говорить ровно, но голос всё равно чуть дрогнул. — Давай я одна зайду, ладно? Подожди меня на лавочке возле ворот. Мне нужно сначала самой поговорить.
Юрка фыркнул, поднял голову и посмотрел на мать с откровенным недоумением:
— Зачем я вообще сюда иду, непонятно. Могла бы и без меня сходить.
Настя сделала глубокий вдох, считая про себя до трёх. Спокойно. Держать себя в руках.
— Надо так, — сказала она твёрдо, но не резко. — Ты посиди здесь, я позвоню — зайдёшь. Хорошо?
Юрка скривился, пожал плечами, но кивнул:
— Хорошо.
Настя выдохнула, повернулась к калитке. Та слегка поскрипывала на ветру, будто предупреждала: «Подумай ещё раз». Она на мгновение замерла, собрала волю в кулак, толкнула калитку и шагнула вперёд. Гравий захрустел под ногами. Дом Марата высился впереди тёмный, массивный, с тускло светящимся окном. Настя подошла к окну, подняла руку и постучала. Звук получился резким, чужим в вечерней тишине. Во дворе залаяла собака, а в ответ ей отозвалось эхо, будто сам воздух насторожился, ожидая.
Спустя минуту донёсся скрип отворяемой двери. Затем послышалось шарканье шагов, лязг щеколды, и ворота со скрипом распахнулись. На пороге возник Марат: силуэт в тусклом вечернем свете, плечи чуть ссутулены, руки в карманах старых рабочих брюк.
— Заходи, заходи… — он окинул взглядом Юрку, который сидел на скамейке, уставившись в одну точку. — Ты заходи, чего сидишь?
— Он здесь пусть пока побудет, — поспешила вставить Настя, голос прозвучал резче, чем она ожидала.
Марат замер, бросил на неё тревожный взгляд, в глазах мелькнуло что‑то вроде недоумения, быстро сменившегося настороженностью. Он молча отступил вглубь двора, жестом приглашая Настю пройти. Она несмело шагнула вперёд. В тот миг знакомый двор и дом вдруг показались чужими, словно она ступала не по утоптанной тропинке, а по краю обрыва, где каждый шаг грозил сорваться в пустоту. Воздух сделался густым, а тени от деревьев легли неровными пятнами.
Настя прошла вслед за дедом в дом. В прихожей царила темнота, лишь слабые отблески света пробивались из кухни, являя на полу неровные жёлтые полосы. Оттуда доносились запахи: гречневой каши, терпкий аромат чая с чабрецом. Звуки тоже менялись, за дверью ещё слышался шелест листьев и ворчание собаки, а здесь всё заглушала тишина, плотная и настороженная.
— Ты присаживайся, Анастасия, — Марат указал на стул у стола, его голос звучал ровно, но в интонации угадывалась скрытая тревога.
Настя осторожно присела на краешек стула, пальцы непроизвольно сжали рукав кофты.
— А Борис где? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Мне поговорить нужно. С ним.
— С ним? — Марат облокотился плечом о дверной косяк, скрестил руки на груди. — Так спит он… А ты чего не позвонила-то заранее?
Настя почувствовала, как по коже пробежали мурашки. Ей вдруг показалось, будто она угодила в ловушку, которую сама же и не заметила: стены дома, ещё недавно такие надёжные, теперь давили, а воздух стал тяжёлым, будто пропитанным невысказанными вопросами. Боевой настрой, с которым она шла сюда, растаял, оставив после себя липкую, въедливую тревогу.
— Я же звонила… — пролепетала она, сама удивляясь слабости своего голоса.
— Так, это ты мне звонила, не ему, — пожал плечами Марат. — Я, конечно, сказал Борису, что ты прийти желаешь, он ждал. Да... Вот уснул, оказия такая случилась.
У Насти вспыхнули щёки. Кровь прилила к лицу, и кожа запылала, будто её коснулись горячим углём.
— С ней? — выдохнула она.
— Что «с ней»? — переспросил дед, слегка нахмурившись.
— Спит с ней? — Настя сглотнула, в горле пересохло.
— Ильма‑то? — он усмехнулся, и в этом смешке не было насмешки, скорее усталость. — Нет, она у меня в комнате, макулатуру изучает. Книжки ей нравятся, с картинками. Ты хотела‑то что?
— Чтобы она… Ильма… Юру вылечила, — Настя в упор посмотрела на Марата, взгляд стал жёстче, в нём читалась отчаянная надежда.
— Ну так с ней и поговори. А Борис проснётся, побеседуете.
Не успела Настя возразить, как дед уже развернулся и скрылся в глубине дома. Через мгновение он вернулся, за его спиной стояла она. Ильма.
Взгляд прямой, чуть настороженный, но без вызова. Руки свободно опущены вдоль тела, пальцы расслаблены. На ней был выцветший спортивный костюм, явно не её, а Марата: штанины подогнуты, рукава закатаны, в плечах слишком широко. Ткань слегка топорщилась, но Ильма держалась так, будто это был самый обычный наряд.
— Здравствуй, — не вставая со стула, произнесла Настя. Голос прозвучал глухо, будто издалека.
— Она тебя не слышит, — усмехнулся дед и отошёл от двери, пропуская Ильму на кухню.
Та прошла, легко подхватила табуретку, поставила напротив Насти и села. Потом, без колебаний, взяла руку Насти в свою. Ладонь Ильмы была тёплой, сухой, уверенной, и в этом прикосновении вдруг почувствовалось то, чего Настя не ожидала: не угроза, не вызов, а готовность понять.
Настя ожидала чего угодно, но только не того, что произошло в следующую минуту. Она всё ещё прокручивала в голове начало разговора, мысленно репетировала слова, гадала, как это — общаться через прикосновения. Нужно ли закрывать глаза? Или, наоборот, каким‑то особым образом концентрировать внимание? Она замерла, пытаясь уловить неуловимое, и вдруг в сознании, будто их занесло туда сквозняком из неведомого мира, возникли слова: «Вы хотели меня попросить о чём‑то. Я постараюсь выполнить вашу просьбу, если это в моих силах».
Настя вздрогнула. Голос звучал внутри её головы, приглушённый, будто доносившийся издалека. В нём ощущалось волнение, едва уловимая дрожь, а ещё… сочувствие? Оно пробивалось сквозь барьер, словно слабый луч сквозь плотные тучи. Настя открыла было рот, чтобы ответить вслух, но тут же захлопнула его, осознав бессмысленность этого жеста. Вместо этого она просто мысленно произнесла: «Да». Ильма смотрела на неё с непониманием. Брови чуть приподняты, взгляд настороженный, но не враждебный. Минута тянулась бесконечно, пока в голове Насти вновь не возник тот же голос: «Что же вам нужно?»
Настя растерялась. Мысли метались, сталкивались, наскакивали друг на друга. Первым порывом было выкрикнуть: «Оставь в покое моего мужа!» — так громко, чтобы звук разорвал эту странную тишину. Потом в голове пронеслась другая мысль: «Кто ты такая?» — резкая, колючая, полная недоверия. Следом накатила волна раздражения: ей захотелось обрушить на собеседницу поток резких слов, чтобы та наконец поняла, что не стоит совать нос в чужие семьи. Но слова застывали на границе сознания, так и не обретая формы. Время шло. Минуты складывались в тягучую массу, похожую на расплавленную смолу. И спустя три долгих, мучительных минуты она снова услышала в своей голове: «Вижу, что вам трудно и неприятно моё существование. Поверьте, мне не легче вашего сейчас даётся этот разговор. Так в чём же просьба?»
У Насти пулей пронеслось осознание: Пётр был абсолютно прав! Ильма видит эмоции, но не читает мысли, пока она, Настя, не позволит этого. Это открытие принесло странное облегчение, будто она вдруг обнаружила рычаг, способный изменить ход этой необъяснимой беседы. Настя сделала глубокий вдох, стараясь унять внутреннюю дрожь, и мысленно произнесла: «Мой сын… Сын Бориса. Он попал в аварию и получил травму. Не могла бы ты… вы… помочь?»
Ильма улыбнулась. Не насмешливо, а мягко, почти ободряюще. В тот же миг Настя получила ответ: «Конечно, я помогу. Где он?»
Настя опешила. Всё происходило слишком быстро, слишком неожиданно. Она растерянно посмотрела в сторону окна, за которым уже сгущались сумерки. «Он здесь. Но… Уже поздно идти в море. Завтра…» — мысленно ответила она, всё ещё не до конца веря, что этот странный диалог действительно происходит. Ильма чуть крепче сжала её ладонь, прикосновение было уверенным, но не давящим. От руки исходило едва заметное тепло, будто под кожей текла не кровь, а что‑то иное, наполненное силой. «Море не обязательно, — прозвучало в сознании Насти. — С некоторых пор я могу исцелять и на суше. Так где ваш сын?»
Настя перевела взгляд на окно. За стеклом темнело, очертания деревьев расплывались в сумеречной дымке. Где‑то вдалеке прокричала ночная птица, и этот одинокий крик будто подчеркнул нереальность происходящего. Она снова посмотрела на Ильму, на её спокойное лицо, на руки, всё ещё удерживающие её ладонь, и тихо, почти беззвучно, мысленно ответила: «Там. Ждёт».
Борис открыл глаза. В комнате царил полумрак, лишь слабые отблески угасающего дня пробивались сквозь щели старых ставен, выводя на полу прямые полосы света. Воздух был плотным и невыносимо пах озоном. Такой запах появляется во время грозы, когда молния ударяет совсем близко, обжигая воздух своей яростью. Но сейчас не было ни грома, ни дождя. Само пространство вокруг казалось натянутым до предела, испещрённым мириадом микроскопических молний!.. Они мерцали в воздухе, вспыхивали и гасли, словно крошечные звёзды в ночном небе. От этого зрелища перехватывало дыхание, а в груди возникало давящее ощущение, будто лёгкие заполнялись не воздухом, а чем‑то тяжёлым, электрическим.
Он спустил ноги с дивана, ощутив под ступнями шершавую поверхность старого ковра. Огляделся. За столом, в дальнем углу комнаты, сцепив руки в замок, сидел Марат. Его силуэт вырисовывался на фоне тусклого окна, неподвижный, напряжённый, будто он вслушивался в какие‑то неясные звуки. Борис тут же вспомнил: они с Ильмой сидели здесь, на диване Марата, пока тот корпел за столом над своими реликтовыми штуковинами из коллекции: потрёпанными книгами, странными кристаллами, металлическими деталями непонятного назначения. Ильма разглядывала иллюстрации в одной из книг, склонив голову набок, её пальцы осторожно скользили по страницам. Борис пояснял ей, о чём идёт речь. Ильма просила научить её читать, смотрела на него своими тёмными глазами, в них было столько ожидания, столько любопытства. Он обещал, но не сейчас. Бессонная ночь давала себя знать, веки тяжелели, мысли путались. В какой‑то момент он просто уснул, провалился в сон прямо здесь, на этом жёстком диване с продавленными пружинами.
Сейчас, проснувшись, он не понимал, что происходит. Всё вокруг выглядело знакомым, но в то же время чужим, будто кто‑то взял привычную комнату и вывернул её наизнанку.
— А что ты без света сидишь? — спросил Борис.
Слова вышли тягучими, вязкими, будто пробирались через плотный слой тумана. Они растворялись в пространстве, не достигая слуха собеседника, словно звук поглощался этим странным, электризованным воздухом. Борис тряхнул головой, пытаясь сбросить наваждение, но ничего не вышло. Невидимые молнии по‑прежнему прошивали пространство, воздух дрожал, пульсировал, а в ушах стоял монотонный гул, похожий на отдалённый рокот океана. Он поднял взгляд на Марата. Тот не шевелился, только медленно поднял палец к губам и показал жестом, чтобы Борис сидел тихо. Жест был чётким, однозначным, в нём читалось предупреждение. Борис ещё раз тряхнул головой, но головокружение не проходило. Он замер, вслушиваясь в тишину, которая теперь казалась обманчивой, за ней скрывалось что‑то большее, что‑то, что только ждало момента, чтобы вырваться наружу. Взгляд невольно вернулся к мерцающим всполохам в воздухе, они пульсировали в такт его дыханию, то разгораясь ярче, то затухая.
Борис замер, глядя перед собой в одну точку, туда, где стыковались стена и потолок, образуя чёткий геометрический угол. Мысли, которые ещё недавно щёлкали в голове, как кукуруза на раскалённой сковороде, пытаясь осмыслить происходящее, постепенно утихли и, казалось, остановились вовсе, до такой степени, что он невольно осознал пустоту между ними. Это состояние оказалось неожиданным: не тревожным, не пугающим, а удивительно приятным, почти освобождающим. Будто кто‑то снял с плеч груз, который он носил годами и уже перестал замечать. Он закрыл глаза, вслушиваясь в эту незнакомую тишину. В какой‑то момент осознал, что больше не чувствует электрического гула в воздухе, не видит мерцающих всполохов на периферии зрения. Спустя минут пять структура пространства начала неспешно меняться, словно ткань реальности, натянутая до предела, понемногу расслаблялась, возвращалась в привычное состояние. Постепенно до сознания донеслись звуки улицы за окном: шум ветра, перебирающего листья на деревьях, далёкие крики птиц, чей‑то приглушённый голос вдалеке. Когда запах озона исчез окончательно, Марат вздохнул, глубоко, с явным облегчением, встал из‑за стола, подошёл к окну, распахнул настежь ставни и выглянул наружу, в ночные сумерки.
Борис поднялся с дивана, подошёл к Марату и тоже выглянул. На лавке возле ворот сидела Настя, рядом с ней Юра. Оба сидели прямо, будто жердь проглотили: спина ровная, плечи напряжены, головы чуть наклонены вперёд. В свете уличного фонаря их силуэты выглядели неестественно чёткими, словно вырезанными из картона.
— А что здесь вообще происходит? — спросил Борис, почесав подбородок.
Марат махнул рукой в сторону Насти и Юрки, усмехнулся коротко, без веселья:
— Ильма парня твоего починить взялась. Ну и всем, кто рядом, тоже досталось. Пойдём, чай попьём, что ли…
Борис ещё больше высунулся в окно. Ильмы нигде видно не было. Взгляд скользил по окрестностям, цепляясь за знакомые детали: дорогу, покосившуюся калитку, клумбу с высохшими цветами, старый велосипед, прислонённый к забору. Всё выглядело так же, как и вчера, но ощущалось иначе, будто мир прошёл через невидимую трансформацию и теперь только притворялся прежним.
— А Ильма‑то где? — спросил он Марата, чувствуя, как внутри просыпается беспокойство.
— Во дворе. Пацана решили особо не пугать, поэтому Ильма осталась во дворе, а Настя с Юркой за воротами, — пояснил Марат, отходя от окна.
Борис ничего не ответил. Он вышел из комнаты, прошёл мимо кухни, там пахло остывшим чаем и Настиным парфюмом. Коридор показался длиннее обычного, половицы скрипели под шагами, напоминая о возрасте дома, о годах, прожитых здесь. Он остановился на мгновение у зеркала, мельком взглянул на своё отражение: лицо небритое, под глазами тени, но взгляд ясный, сосредоточенный.
Распахнул входную дверь и вышел во двор. Воздух был прохладным, свежим, с лёгким привкусом осени. Небо раскинулось над головой, чистое, звёздное, усыпанное точками далёких светил, с круглой жёлтой луной, похожей на старинный медальон.
Ильма сидела на крыльце, отряхивая ладони от земли и гравия. Мелкие камушки прилипали к влажным от вечерней росы доскам, скатывались вниз, тихо постукивая о ступеньки. Борис подошёл ближе, остановился на мгновение, вглядываясь в её профиль, освещённый бледным лунным светом. Положил руку ей на голову, зарылся ладонью в волосы, те оказались мягкими, чуть спутанными.
"Всё в порядке"? — задал он вопрос.
В голове тут же возник её ответ: «Да, всё хорошо. Твой сын здоров. Сходи поговори со своей союзницей, она совершенно запуталась в своих ощущениях. Она чувствует себя… незащищённой». Борис спустился с крыльца и сел рядом, обнял Ильму за плечи, прижал к себе. От неё пахло ночным ветром и чем‑то ещё, едва уловимым, диким, словно от лесного ручья после грозы.
"Ты голодна"? — спросил он.
Она кивнула, не поднимая глаз. Её пальцы слегка дрожали, когда она поправила прядь волос, упавшую на лицо.
"Пойдём чай попьём"? — предложил Борис. Ильма повернула голову и посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, так, будто пыталась разглядеть что‑то глубоко внутри, за фасадом привычных жестов и слов. В её глазах читалось нечто, чего он не мог точно определить: не вопрос, не упрёк, а скорее ожидание — спокойное, но настойчивое. Он выдержал этот взгляд, вздохнул и ответил: "Я поговорю с ней завтра утром. Поздно уже".
Он слышал то, чего не могла слышать Ильма. За воротами, на скамье возле облупившегося штакетника, шёл разговор Насти и Юрки. Голос Насти звучал торопливо, сбивчиво, будто она пыталась убедить не только сына, но и себя саму:
— Есть у деда Марата бабка‑целительница, которую он никому не показывает. Лежачая она. Вот я и ходила просить за тебя. Бабка помогла, и теперь ты здоров.
Юрка отвечал односложно, с тревогой, явно опасаясь, что мать свихнулась. Его голос звучал настороженно, с нотками недоверия:
— Мам, ну хватит…
Настя не унималась:
— Пошевелить рукой попробуй, сними ортез…
— Всё хорошо, мам, пошли уже домой, — оборвал её сын, и Борис услышал, как тот встаёт, шаркает подошвами по гравию.
Шаги Юрки отдалялись, Настя торопливо шла следом, он различал её неровную походку, то ускоряющуюся, то замирающую на мгновение, будто она всё ещё пыталась подобрать слова.
«Бабка, которую прячет Марат», — пронеслось в голове Бориса. Большего бреда от своей жены он ещё не слышал. И вдруг его накрыл приступ смеха — внезапного, почти истеричного. Он смеялся, опустив голову ниже, к коленям, чувствуя, как напряжение, копившееся внутри всё последнее время, выходит наружу короткими, отрывистыми всплесками.
Ильма смотрела на него и не понимала, что именно его рассмешило. В её взгляде читалось недоумение, но без осуждения, скорее любопытство, будто она наблюдала за чем‑то новым, необъяснимым. Просмеявшись, Борис вытер выступившие слёзы, встал и помог подняться Ильме. Обняв её за талию, он повёл её в дом, увлекая за собой. Тёплый свет из окна манил, обещая уют и тишину. Марат уже заварил чай, аромат мяты и чабреца витал в воздухе, смешиваясь с запахом свежего хлеба. На столе лежали ломтики сыра, аккуратно нарезанные, рядом кусок сливочного масла на блюдце. Деревянная доска с горкой ржаных сухариков стояла у края, а рядом дымилась чашка, от которой поднимался лёгкий пар. В комнате пахло домом... Не просто едой или теплом, а чем‑то более глубоким: годами, привычками, тихими вечерами, когда слова не нужны, а молчание не давит, а успокаивает.
Солнце било в незашторенное окно разъярёнными лучами с особой свирепостью, они пронзали комнату, словно раскалённые копья, оставляя на полу яркие, резкие пятна. Настя проснулась от того, что её телефон на подоконнике разрывался мелодичной трелью, звук казался назойливым, режущим, будто кто‑то царапал ногтями по стеклу. Она зажмурилась, поморщилась, откинула одеяло, оно скользнуло с кровати тяжёлой волной, и, прикрыв глаза тыльной стороной ладони, подошла к окну. Кожа на лице ощущала жар солнечных лучей, а в воздухе витал слабый запах пыли, поднятой утренним сквозняком.
Настя взяла телефон, ощутив прохладу пластика в ладони, и резко задёрнула шторы. Плотные складки ткани с глухим шорохом сомкнулись, отсекая агрессивный свет. На экране высветилось имя: «Борис».
— Я слушаю, — заспанным голосом ответила она, потирая висок, где уже зарождалась лёгкая пульсация.
— Минут через пять буду дома. Поговорим, — коротко ответил он и отключился.
Настя вздохнула, пожала плечами и вышла из комнаты. Проходя мимо спальни сына, остановилась, прислушалась. В комнате было тихо: ни шороха, ни звука. Она постояла ещё мгновение, вслушиваясь в эту тишину, затем медленно спустилась вниз, прошла в ванную. Под струями тёплой воды напряжение немного отпустило, но тревога осталась где‑то под кожей тонким, колючим слоем. Когда она вышла из душа и прошла в кухню, Борис уже был там: сидел за столом у окна, сосредоточенно набирал что‑то в телефоне. Его пальцы быстро скользили по экрану, а взгляд был прикован к дисплею. Отстранённый, холодный, будто он находился где‑то далеко. Настя встала в дверях, на мгновение замерла. Утренний свет пробивался сквозь щель в шторах, падал на пол рваными полосами. Она плотнее завязала пояс халата.
— Доброе утро, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— День уже, — не поднимая глаз, отозвался Борис. Его тон был ровным, безэмоциональным, как линия на кардиограмме в момент остановки сердца. — Я тебе деньги на карту перевёл. Насчёт разбитого мотоцикла договорюсь сам, ты не вникай. Нам насчёт развода нужно поговорить.
Он поднял на неё взгляд — холодный, расчётливый, будто оценивал не жену, а постороннего человека, с которым предстоит заключить сделку. Настя почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Кожа похолодела, а кончики пальцев слегка закололо. Она подошла ближе, выдвинула стул из‑за стола и медленно села, ощутив спиной жёсткую спинку. Дерево под ладонью было гладким, чуть шершавым в местах, где сошла полировка... привычное, знакомое, но сейчас оно не давало ощущения опоры. В кухне пахло вчерашним кофе. Горьковатый, выветрившийся аромат смешивался с запахом опустошения. За окном шумел ветер, раскачивая ветки старого клёна, и те скребли по стене дома, будто пытались что‑то сказать. Настя сглотнула, посмотрела на Бориса, его лицо казалось чужим, черты заострились, под глазами залегли тени. Она открыла рот, чтобы что‑то сказать, но слова застряли в горле, превратившись в тяжёлый, давящий комок.
— Послушай… — наконец выдавила она из себя, голос дрогнул на первом же слоге, будто перескочил через трещину. — Я… Мы… Конечно, только я думала…
Борис посмотрел ей в глаза. Спокойно, сосредоточенно, без тени раздражения. Так смотрят на сложный механизм, пытаясь понять, где заклинило шестерёнки. Его пальцы медленно провели по столешнице, оставляя едва заметные следы.
— Настя, давай без трагедии, а? — произнёс он ровным тоном, будто объяснял очевидное. — Я оставлю тебе всё, кроме мотобота. Можешь продать этот дом и выкупить у Марины квартиру. Жить здесь ты не будешь, это понятно. Обучение сына я буду оплачивать как и прежде, но на свои хотелки пусть сам зарабатывает, не маленький.
Настя хотела сказать ему что-то колкое, пронзающее до самых костей, слова уже вертелись на языке, острые, как осколки стекла. Но, глянув в глаза мужа, ошеломлённо прикусила язык. Там не было больше ничего… Ни раздражения, ни вины, только равнодушие и пустота, холодная и ровная, как ледяное озеро в безветренный день. Она никогда не видела его глаза такими… чужими.
Она одёрнула себя. Борис здесь совершенно ни при чём, и злиться на него сейчас равносильно тому, чтобы злиться на больного за то, что он заболел. В груди что‑то ёкнуло, не боль, а странное онемение, словно кожу на мгновение ошпарили, а потом резко остудили.
— Да, — она невольно поёжилась, плечи чуть дрогнули, будто от сквозняка. — Конечно. Без трагедии. Если объективно, то между нами уже давно нет… Ничего, в общем, нет. Противиться я не стану, развод так развод. Сын у нас взрослый, думаю, особо долго процесс не затянется.
Борис открыл рот, вероятно, чтобы что‑то добавить, обсудить нюансы, уточнить детали, его пальцы уже начали выстукивать на столе какой‑то ритм, будто он мысленно составлял список. Но Настя не дала ему такой возможности. Резко выпрямилась, расправила плечи, чувствуя, как внутри что‑то твёрдое, давно забытое, начинает подниматься из глубин сознания.
Не злость, а холодная, чёткая решимость. В конце концов, весь груз ответственности сейчас лежит именно на ней, и только от её действий и решений зависит исход этой непростой ситуации. Помощи ждать было неоткуда, и это только придавало сил.
— Я сейчас хочу поговорить насчёт сына, — твёрдо сказала она, вставая из‑за стола. Движения стали резче, чётче, будто каждое имело вес и значение. Она подошла к раковине, набрала воду в чайник. За окном шевельнулись ветви старого дерева, отбрасывая на стену неровные тени. Чайник начал тихо шуметь, набирая температуру, а воздух наполнился едва уловимым запахом нагретого пластика.
— А что с ним опять не так? — вскинул брови Борис, и в его голосе впервые проскользнуло что‑то живое: не раздражение, а искреннее недоумение. Он слегка наклонил голову, словно пытаясь разглядеть в её словах скрытый смысл, которого пока не уловил.
— Понимаешь… — Настя достала две кружки, насыпала в обе сахар и растворимый кофе, движения были резкими, чуть дёргаными, будто она пыталась унять внутреннюю дрожь. Залила кипятком, пар поднялся клубами, на мгновение, и тут же рассеялся. Одну кружку поставила напротив Бориса, вторую взяла за ручку, отошла к окну, оперлась о подоконник.
— Я с Юркой остаюсь одна. Какой он, тебе хорошо известно. На уме одни компьютерные игры и гулянки. С ума меня сведёт, а потом ещё и виноватой выставит, — голос Насти звучал ровно, но в уголках глаз собрались тонкие морщинки напряжения, а пальцы, сжимавшие кружку, слегка побелели.
Она отпила кофе, кипяток слегка обжёг губы, оставив на языке горьковатый привкус. Борис внимательно следил за каждым её движением: за тем, как она ставит кружку на подоконник, как проводит ладонью по волосам, убирая прядь за ухо, как на мгновение задерживает дыхание, будто готовится к удару.
— Хочешь, чтобы я с ним провёл разъяснительную беседу? — спросил Борис, слегка наклонив голову. Его голос прозвучал отстранённо, словно он обсуждал погоду, а не судьбу собственного сына.
— Нет. Я хочу, чтобы он ходил с тобой в море, пока развод не будет оформлен и пока я продаю дом. В среднем это месяца два, может, три. За это время он научится… Ну хоть чему-то научится… Человеком взрослым себя чувствовать, мужчиной, — слова давались Насте с трудом, будто каждое приходилось вытаскивать из глубины, где оно застряло, зацепившись за старые обиды и невысказанные упрёки.
Настя видела, что её слова зацепили Бориса. Он на мгновение замер, взгляд на долю секунды потерял свою привычную отстранённость. Маленькая, но уже победа! В груди что‑то ёкнуло, словно внутри щёлкнул невидимый замок, открывающий доступ к давно забытому чувству контроля.
— С какой стати он захочет‑то? Я ему сотню раз предлагал, — Борис невесело усмехнулся, и в этой усмешке читалась усталость, не физическая, а та, что накапливается годами, капля за каплей, пока не превращается в тяжёлый груз, тянущий вниз.
— Это уже мои проблемы, — Настя отставила кружку, звук соприкосновения фарфора с подоконником прозвучал резко, почти вызывающе. Она заглянула в холодильник, оттуда пахнуло кислым молоком и увядшей зеленью. — Поверь мне, пойдёт как миленький. Ну как? Возьмёшь?
Борис с интересом смотрел на неё, и от этого взгляда Насте становилось немного не по себе. Ей вдруг показалось, что он читает её мысли, видит насквозь все слабые места, знает, как легко сломать эту хрупкую решимость, которую она с таким трудом собрала по кусочкам. В голове промелькнула картина: он встаёт, говорит ей, что всё равно у неё ничего не получится, и уходит, оставляя её одну со всеми проблемами. Но это был только момент, секунда слабости. Настя в упор посмотрела на мужа, спина выпрямилась, подбородок чуть приподнялся, плечи расправились, будто она надела невидимую броню.
— Послезавтра в пять утра он должен быть на «северянке». Ждать не будем. Если хоть на минуту опоздает, уходим без него, — произнёс Борис.
Слова прозвучали жёстко, почти как приказ, и в тот же миг Настя почувствовала, как напряжение в груди ослабло. Выдох облегчения, едва заметный, но такой долгожданный, скользнул по губам, остался незамеченным, но принёс с собой ощущение, что первый шаг сделан.
В этот момент на кухню зашёл Юрка. Он посмотрел на Настю тревожным взглядом, в котором читалась не просто настороженность, а что‑то более глубокое: будто он пытался уловить невидимую нить между родителями, понять, что происходит за фасадом привычных фраз. Подойдя к Борису, положил руку ему на плечо в знак приветствия, улыбнулся. Улыбка вышла натянутой.
— Привет, пап. Ты где пропадаешь столько времени? В море, что ли?
— В море, — ответил Борис, слегка похлопав ладонью по руке сына на своём плече. — Как рука?
Юра напрягся. Взгляд метнулся к Насте.
— Да нормально вроде, — осторожно сказал он, присаживаясь за стол. — С утра вообще не болела. Мам, сделай чай, пожалуйста.
Борис хмыкнул.
— А сам что не сделаешь?
— Так неудобно, пап, одной рукой, — Юра в недоумении посмотрел на отца. В его глазах мелькнуло что‑то детское, почти беспомощное, будто он вдруг осознал, что привычные правила игры изменились, а новых ему никто не объяснил.
— Вчера почему не сняли эту ерунду? — Борис кивнул на ортез и вопросительно посмотрел на Настю. Его голос звучал ровно, но в нём угадывалась скрытая напряжённость.
Настя растерянно пожала плечами. Юрка от неожиданности вопроса открыл рот и вылупился на отца, брови сошлись на переносице, образуя глубокую складку.
— Вас на пару накрыло, что ли? — выпалил он на каких‑то своих, только ему понятных оборотах. — Вчера мать пургу какую‑то несла про бабок‑колдуний, сегодня ты!..
Борис без лишних слов встал из‑за стола, шагнул к сыну.
— Сиди смирно, не дёргайся, — спокойно сказал он.
Юрка, казалось, от неожиданности вообще вжался в стул.
Борис ослабил крепления ортеза и неспешно стянул его с обалдевшего парня. Пластик чуть брякнул, коснувшись столешницы. Короткий, пронзительный звук, от которого у Насти по спине пробежал холодок.
— Ну как? — спросил Борис, положив ортез на стол.
Юрка опасливо пошевелил рукой. Сначала медленно, неуверенно, потом поднял её вверх, в сторону. Встал, сделал шаг, ещё один, движения становились всё более свободными, раскованными. На лице отразилось недоверие, смешанное с робкой надеждой.
— А это… Это правда, что ли? — прошептал он. У Насти было такое ощущение, что он сейчас заплачет. От непонимания происходящего.
— Всё, мне пора. Созвонимся, — с этими словами Борис вышел из кухни. Шаги прозвучали глухо, затем раздался резкий хлопок двери — и тишина.
Настя смотрела на растерянного сына. В воздухе витал запах кофе, а на столе лежал ортез. Нелепый, пустой, словно символ чего‑то, что только что ушло из их жизни. Она перебирала в голове слова, которые могла бы сказать сыну, но ни одно не казалось подходящим. Всё уже было сказано вчера. Или, может, не сказано, а потому и повисло в воздухе, отравляя каждый вздох. В конце концов она решила не говорить ничего. Молчание, тяжёлое и многозначительное, окутало кухню, как туман окутывает берег после шторма.
—————————
Борис шёл от своего дома с каким‑то непонятным ощущением внутри, будто мир вокруг слегка сместился, сдвинулся с привычной оси, и теперь всё выглядело чуть иначе. Было такое чувство, что нечто, что выглядело очень тяжёлым, на деле оказалось невероятно лёгким. Это напоминало момент, когда пытаешься поднять громадное тракторное колесо, ожидая ощутить всю его многотонную массу, но оно вдруг подаётся вверх легко, почти невесомо, будто сделано не из металла и резины, а из воздушного пенопласта...
Борис ожидал, что разговор с Настей окажется тяжёлым: готовился к шквалам упрёков и оскорблений, к угрозам в свою сторону и, что более вероятно, в сторону Ильмы. Он мысленно выстраивал оборону, подбирал слова для контраргументов, готовился отражать удары. Но всё вышло настолько просто, что это вызывало отторжение. Словно реальность дала сбой, выдала неверный код. Неправильность ситуации давила на сознание, не отпускала. «Не может колесо от трактора ничего не весить, — крутилось в голове. — Так не бывает». Вот и с Настей: такого просто не бывает. Что‑то здесь не так, какая‑то скрытая ловушка, которую он пока не разгадал.
Ильма ждала его на детской площадке. Она стояла чуть в стороне, под тенью старых клёнов, чьи ветви раскинулись над площадкой, как огромные зонты, отбрасывая на землю узорчатые тени. Ильма не сводила глаз с малышей, возившихся в куче недавно привезённого песка: дети запихивали его в формочки, ведёрки, иногда в рот или друг другу за шкирку. Рядом две молодые мамаши увлечённо обсуждали что‑то, их голоса сливались в негромкий, ритмичный гул.
На Ильме было синее платье в крупный белый горох. Наряд выглядел так же необычно, как экзотическая птица среди воробьёв. На ногах — чёрные сланцы. Борис знал историю этого платья: Марат утром притащил его от соседки Романовны. Тот не раз чинил ей забор, колол дрова, помогал по хозяйству, за что получал свежие яйца и сметану. Но сегодня утром он отправился не за сметаной, а за хоть какой‑то «приличной» женской одеждой. Принёс то, что нашлось. Всё лучше, чем спортивный костюм, в нём-то точно в город не поедешь. Борис подошёл сзади и обнял Ильму за плечи. От неожиданности она едва заметно вздрогнула, движение вышло лёгким, почти неуловимым, но он его почувствовал. Её плечо под ладонью было тёплым, чуть напряжённым. Ильма повернулась к нему, и в её взгляде он уловил что‑то новое: не вопрос, не ожидание, а скорее готовность следовать за ним, куда бы он ни повёл.
"Сейчас мы с тобой прокатимся", — Борис поправил ей прядь волос. — "Купим тебе нормальную одежду и всё, что нужно".
Она кивнула, улыбнулась коротко, но искренне. Они отправились в сторону автобусной остановки. Под ногами шуршали опавшие листья, в воздухе витал запах моря и далёкого дыма с пристани. Город ждал впереди — шумный, многоголосый. Борис шёл, чувствуя, как странное ощущение лёгкости внутри начинает обретать форму. Не иллюзию, а что‑то более весомое, почти осязаемое.
Он никогда бы не подумал, что поход по магазинам отнимает столько времени и сил. Ноги уже гудели от бесконечного хождения между рядами вешалок. Выбор одежды лёг исключительно на его плечи, и Борис всерьёз задумался: проще пережить яростный шторм в открытом море, чем перебирать эти бесконечные тряпки в душном торговом зале. Продавщицы, которые изначально пытались втюхать Ильме то одно, то другое, сначала опешили от её выбора, а потом от того, что Борис решительно взял ситуацию в свои руки. Они переглядывались, поправляли бейджи на блузках, шептали что‑то друг другу, но отступили, признавая поражение.
Как выяснилось, Ильма предпочитала нестандартный стиль в одежде. Ей очень нравилось всё, что напоминало спецовку шахтёра: плотные комбинезоны с множеством карманов, грубоватые куртки с застёжками-молниями, широкие ремни, тяжёлые ботинки на толстой подошве. В одном из отделов она замерла перед витриной с рабочим костюмом тёмно‑серого цвета, с нашивками на локтях, светоотражающими полосами и вместительными карманами для инструментов. Её глаза загорелись, руки потянулись к ткани, словно она уже представляла, как будет носить это. Борис, конечно, уважал её выбор, но выглядел такой наряд на ней, мягко говоря, странно. Он отвёл её в сторону, предложив что‑то более подходящее. Потом ей очень понравился горнолыжный костюм, ярко‑синий, с серебристыми вставками и капюшоном на меховой подкладке. Ткань переливалась под светом ламп, а молнии блестели, как лезвия. «Пригодится», — коротко сказал Борис.
Платья Ильма отвергла напрочь. Даже тот наряд, что принёс Марат, она переносила с трудом: платье в крупный белый горох сидело плотно, ткань неприятно липла к коже. Как только появилась возможность переодеться, Ильма с явным облегчением стянула его и отбросила в сторону, будто избавляясь от чего‑то чужеродного. Нижнее бельё тоже выбирал Борис, под восхищённые взгляды работниц торгового зала. Они украдкой переглядывались, кивали в его сторону, а одна даже чуть не уронила стопку футболок, засмотревшись. Он старался не обращать внимания, сосредоточившись на выборе: простые, удобные модели, ничего вычурного.
В итоге купили ещё и чемодан. Большой, чёрный, с крепкими ручками и колёсиками, которые тихо шуршали по плиточному полу. В него запихнули всю гору одежды: комбинезоны, куртки, свитер с высоким горлом, пару джинсов, тот самый горнолыжный костюм. Чемодан едва закрылся, но они справились.
Покинув торговый комплекс, направились в кафе. Ильма едва уселась за столик, попросила «мороженое». Борис удивлённо поднял бровь: «Откуда ты вообще про него знаешь»?
«Пётр меня угощал», — просто ответила она. — «Мне очень понравилось».
Когда официант принёс заказ, Ильма подцепила немножко пальцем, быстро слизнула, широко улыбнувшись. В её глазах в этот момент был такой неподдельный восторг, что Борис на мгновение замер. Мир сузился до этого мгновения: до её улыбки, до блеска в глазах, до крошечной капли сливок на верхней губе. Всё остальное: шум кафе, разговоры за соседними столиками, гул улицы за окном — всё отошло на задний план. И на секунду ему показалось, что кроме них двоих в мире больше никого нет.
После кафе они зашли в продуктовый магазин. Воздух здесь был пропитан смесью запахов: копчёностей, свежего хлеба и чуть кисловатого аромата сыров. Борис и Ильма набрали полную корзину продуктов: консервы с глухим стуком ложились рядом с пакетами круп, куски мяса заворачивались в вощёную бумагу, колбасы, сыр. Добавились ещё бутылки с маслом, банки сгущёнки, кофе, печенье...
Марат с обидой отказался от платы за проживание в его доме, его голос звучал твёрдо, почти резко:
— Если ещё раз поднимешь эту тему, знать тебя больше не желаю.
Но насчёт продуктов разговора не было, и Борис с Ильмой с воодушевлением взялись за дело. Они ходили между стеллажами, переглядывались, кивали друг другу в знак согласия, молчаливое взаимодействие, которое рождалось само собой. Когда рюкзак был набит до отказа, а в руках Бориса оказалось ещё два пухлых пакета, он взглянул на чемодан у ног Ильмы. Пластик чемодана блестел под светом ламп, колёсики чуть поскрипывали при малейшем движении. Борис достал телефон и вызвал такси. На автобусе с такой поклажей ехать не хотелось, представилось, как они будут пробираться с этим грузом через двери, искать места, держать всё на коленях... Он заказал машину до самого посёлка. Дороговато, конечно, но деньги дело наживное, а силы и время — нет.
В такси Ильма уснула почти сразу. Её голова склонилась к плечу Бориса, дыхание стало ровным, чуть слышным. Он обнял её за плечи, поправил упавшую на лицо прядь волос, та оказалась мягкой, почти невесомой, как паутинка. За окном мелькали улицы, витрины магазинов переливались разноцветными огнями. Глядя в окно, Борис думал о том, насколько непредсказуема жизнь. Ещё несколько месяцев назад у него и в голову не могло прийти связываться с какими бы то ни было женщинами вообще. Насти хватало выше крыши — её голоса, её требований, её присутствия, заполнявшего дом, как густой дым заполняет помещение. Если бы кто‑то сказал ему тогда, что он разведётся с ней, Борис непременно ответил бы резко, может, даже грубо, просто не поверил бы, что такое возможно. А сейчас он обнимает женщину из другого мира, ту, что смотрит на вещи иначе, выбирает странные наряды, ест мороженое пальцем и улыбается так, будто весь мир это одна большая загадка, полная чудес. И он не представляет себе жизни без её присутствия. Что это? Любовь? Но любовь это то, что растёт со временем, как дерево, пускающее корни всё глубже. Влюблённость? Влюблённость — игра гормонов, вспышка, которая гаснет так же быстро, как спичка на ветру. Одержимость? Безумие? Или кто‑то там, наверху, распорядился именно таким образом, расставил фигуры на доске, провёл неотвратимые линии?
Борис осторожно повернул голову, посмотрел на Ильму. Её ресницы чуть подрагивали во сне, на щеке остался лёгкий след от воротника куртки. В этот момент ему показалось, что случайности всего лишь иллюзия, обман сознания, пытающегося найти логику там, где её нет. А по факту всё происходит так, как и должно произойти — неизбежно, неотвратимо, словно река, текущая к морю.
—————————
Юра наблюдал из окна своей комнаты, как мать садится в машину тёть Марины. Стекло чуть запотело от его дыхания, и он провёл пальцем по поверхности, оставляя чистую полосу. Машина тронулась, колёса зашуршали по гравию, звук постепенно затихал, пока совсем не растворился в тишине улицы. Юра отвернулся от окна, плюхнулся в кресло, взял телефон. Экран засветился, отразив его лицо — слегка напряжённое, с тенью недоумения в глазах. Он задумался, уже в который раз за день. Ни в каких волшебных бабок он не верил, это казалось ему нелепым, из области детских сказок. Но факт оставался фактом: ключица как новая, будто никакого перелома и не было. Он осторожно пошевелил плечом. Ни боли, ни дискомфорта. Радость от осознания этого быстро сменилась подозрениями, словно холодная волна накрыла с головой. Куда подевался перелом? Юра перебирал в голове возможные объяснения. После нескольких часов мучительных раздумий он пришёл к выводу: никакого перелома не было. Родители решили наказать его таким образом? Скорее всего, да. Дали на лапу врачам в травмпункте, чтобы те разыграли этот спектакль. Другого объяснения Юрка не находил. Отсюда и этот бред с бабкой‑колдуньей, мать просто пожалела его, а более нормального способа избавиться от своего вранья не нашла. А ведь он всерьёз решил, что она сбрендила. В голове всплыла картина: он берёт телефон, набирает номер отца, начинает сбивчиво объяснять, что с мамой что‑то не так. Но теперь эта мысль казалась смешной, почти стыдной.
Он уже совсем было решил вернуться в город, как его настиг новый удар: мать велела идти с отцом в море и отрабатывать разбитый мотоцикл. Юра пытался сопротивляться, приводил аргументы, упирался, но мать — это не батя, здесь не прокатило. Её голос звучал твёрдо, без намёка на уступки. Аргументы были железные: либо он идёт с отцом, либо она отказывается от путёвки на фестиваль, которую уже почти купила по блату. Этот фестиваль Юрке был очень важен. Очень. Он уже представлял, как будет бродить между стендами, слушать живую музыку, знакомиться с такими же фанатами, как и он. А море… Ну, поплавает месяца два. Больничный‑то всё равно никуда не делся, времени полно. Кто его знает, может, это даже интересно, все эти солёные брызги, ветер в лицо… Мысль мелькнула и тут же растворилась, но оставила после себя слабый проблеск любопытства.
Юра отложил телефон в сторону, достал из рюкзака пачку сигарет. Вышел из комнаты, спустился вниз, вышел из дома. Воздух был прохладным, влажным. Юра подошёл к беседке, уселся на старую деревянную скамью, которая чуть скрипнула под его весом. Щёлкнул зажигалкой. Дым шёл тонкими кольцами, растворяясь в воздухе. При матери он никогда не курил — начнутся нравоучения, упрёки, угрозы… Оно ему надо? Он сделал глубокую затяжку, выдохнул, посмотрел на небо. Облака плыли медленно, лениво, будто знали какой‑то секрет, который не собирались никому раскрывать.
Из расслабленного состояния его выдернул звук со двора, резкий, прерывистый. Шум, лязг, какие-то неясные шорохи сливались в хаотичную мелодию, нарушающую послеполуденную тишину. Мать вернулась домой? Вроде не должна так скоро. Забыла что‑то? Юрка быстро затушил сигарету о край скамейки, тлеющий кончик зашипел, выпустил тонкую струйку дыма, тут же растворившуюся в воздухе. Бросил окурок в кусты, где тот затерялся среди сухих стеблей и листьев. Покрутил в руках пачку сигарет, карманов на футболке и трико не было, и она казалась лишней, неуместной в ладони. Он огляделся: вокруг только старая беседка с потрескавшимися перилами да клумба с чахлыми бархатцами, источавшими горьковатый, чуть пряный запах.
Под потолком беседки темнела ниша для садового инструмента, пыльная, полузабытая, с паутиной, свисавшей, словно кружевные занавески. Недолго думая, он сунул пачку туда, между ручкой граблей и ржавой тяпкой. Рука нащупала что‑то прохладное, гладкое. Предмет лежал в глубине, скрытый от глаз. Юрка вытащил его, поднёс к свету.
Что это такое было — непонятно. Предмет напоминал плоскую морскую раковину, но явно был создан человеком: на поверхности шли тонкие насечки, а сбоку виднелось углубление, будто когда‑то туда вставляли что‑то ещё. Края были сглажены, отполированы временем или чьими‑то пальцами, они ловили солнечные блики, переливаясь тусклым блеском. Юрка уселся на лавку, положил находку на ладонь и принялся изучать. Может, что‑то ценное? Он покрутил предмет в руках, тот оказался неожиданно увесистым для своих размеров, с приятной тяжестью, будто хранил в себе какую‑то тайну. Потряс над ухом: внутри что‑то едва слышно шевельнулось, но не загрохотало — значит, не пусто.
Шум за воротами умолк так же внезапно, как и начался, оставив после себя звенящую тишину, нарушаемую лишь стрекотанием кузнечиков в траве. Значит, это была не мать. Курить уже совсем расхотелось, желание, ещё минуту назад казавшееся непреодолимым, растаяло, как дым от той самой сигареты. Он зажал находку крепче в ладони, она холодила кожу, будто передавала часть своего древнего спокойствия. В голове роились вопросы: кто оставил её здесь? Как долго она пролежала в этой нише, забытая и никому не нужная? Юрка поднялся, машинально стряхнул с трико прилипшие травинки и пошёл обратно в дом, сжимая в руке странный предмет.
Продолжение следует...
Автор: Сен Листт.