Фёдор с силой нажал на тяжелый железный гаечный ключ. Старая гайка на топливном фильтре не поддавалась, прикипела крепко-накрепко. Он перехватил неподатливый металл поудобнее, уперся сапогом в гусеницу и рванул на себя. Ключ сорвался со сбитой резьбы. Рука сорвалась и задела жесткий край железного капота.
Фёдор тяжело выдохнул, вытирая руки о засаленные штаны. Сентябрьский ветер гнал по низкому небу серые, тяжелые тучи. Земля на огромном колхозном поле уже подмерзла, схватилась жесткой коркой. Мотор трактора заглох около часа назад.
Он оперся спиной о холодную гусеницу. Ноги в тяжелых кирзовых сапогах затекли. Достал из кармана жесткую ветошь и начал медленно стирать с рук черную смесь мазута и пыли, глядя поверх открытого капота на работающую бригаду.
Там, в двухстах метрах от него, женщины копали картошку. Среди одинаковых согнутых фигур в темных ватниках Фёдор безошибочно находил одну. Антонина работала с самого края.
Она не переговаривалась с соседками. Ровно, методично выбирала из стылой земли грязные клубни. Смотреть на нее было невыносимо тошно. И это чувство жило в Фёдоре уже не первый месяц.
Оно родилось в тот зимний вечер, на лесозаготовке, когда он отдал ей свои теплые рукавицы. Тогда, в свете костра, он впервые увидел ее глаза близко. И понял, что вся его правильная, выверенная жизнь — пустая.
Фёдор был мужиком справным. Его двор в поселке считался одним из лучших: изба-пятистенок, высокий забор из ровной лиственницы, полный хлев скотины. Они с Дарьей поженились семь лет назад. Дарья была женщиной хваткой, работящей. Она так рьяно взялась вить их гнездо, так неистово тащила всё в дом, что Фёдор и оглянуться не успел, как оказался запряженным в эту бесконечную телегу накопительства. В их доме никогда не переводилось мясо, половики всегда были выстираны, а на окнах стояла пузатая рассада. Но за всем этим правильным, сытым бытом Фёдору становилось муторно. Дарья говорила только о надоях, о соседских заборах, о новых отрезах ткани в сельпо. В ее крепком, ладно скроенном мире для Фёдора не оставалось места — он был там просто главной тягловой силой.
А Антонина была другой.
Она появилась в их поселке пять лет назад. Степан привез ее из дальней, разорившейся деревни. Семья у Антонины была большая, без отца, перебивались с хлеба на квас. Степан, мужик кряжистый, старше нее на добрый десяток лет, просто пришел к ее матери, положил на стол два мешка муки и сказал, что берет девку замуж. Никто Антонину не спрашивал. Да и в деревне все в один голос твердили: повезло девке, за бригадира пошла, за каменную стену.
Степан на жену руку не поднимал, голодом не морил. Но дом его был тяжелым, сумрачным. Степан требовал от Антонины идеального порядка и полного, беспрекословного подчинения. Она стала в его крепком хозяйстве еще одной ценной вещью. Своих желаний у нее не осталось. Она привыкла ходить, опустив глаза, привыкла глушить свою молодость тяжелой работой, отдавая мужу невидимый долг за сытую жизнь.
Женщины на поле разогнулись. Антонина подошла к телеге, взяла тяжелый алюминиевый бидон с водой. Выпала ее очередь поить бригаду.
Она пошла вдоль рядов. Обойдя женщин, Антонина остановилась. Поправила съехавший на лоб платок. Посмотрела на замерший трактор. Затем перешагнула через глубокую колею и направилась к Фёдору.
Идти по вывороченным, твердым комьям с полным бидоном было трудно. Ее клонило набок. Фёдор начал суетливо тереть руки ветошью. Стыдно было стоять перед ней таким перемазанным.
Она подошла близко. Остановилась по ту сторону гусеницы. Лицо ее сильно обветрилось. Взгляд казался совсем потухшим и изможденным.
— Встал, Фёдор? — спросила она глухим, сорванным на ветру говором.
— Встал, Антонина. Солярка с осадком. Фильтр забился совсем.
Она кивнула. Поставила бидон на плоский ком земли. Зачерпнула воду старой кружкой.
— Попей. Горло застудишь.
Она протянула кружку над железной гусеницей. Фёдор сделал шаг вперед. Взялся за ручку. Его грубые пальцы коснулись ее руки. Кожа у Антонины была ледяной и шершавой.
Фёдор не смог сразу разжать пальцы. Он смотрел на ее опущенные ресницы. Антонина не отдернула ладонь. Она стояла не шевелясь, и только частое, прерывистое дыхание выдавало то, что творилось сейчас в ее душе. В этом коротком прикосновении было всё: и тоска по несбывшемуся, и горькое понимание своей доли.
Он забрал кружку. От воды ломило зубы.
— Руки-то ободрал, — тихо произнесла Антонина, глядя на его ладони.
— Заживет.
Он вернул кружку. Она опустила ее в бидон. Они стояли молча, разделенные холодным железом трактора.
С грунтовой дороги донесся тяжелый стук копыт.
Антонина вздрогнула. Быстро взялась за дужку бидона двумя руками и отступила на два шага назад. Плечи ее привычно ссутулились.
Из-за лесополосы выехал Степан. Бригадир сидел на крупном гнедом мерине грузно, уверенно. Лошадь шла шагом, проваливаясь копытами в пашню. Степан направил мерина прямо к трактору. Окинул цепким взглядом открытый капот, Фёдора, затем посмотрел на жену.
— Чего встали? — спросил Степан ровным, гудящим голосом.
— Трубки топливные продуваю, Степан Ильич, — твердо ответил Фёдор.
— Воду носила, — торопливо заговорила Антонина, пряча глаза. — Женщины просили. К Фёдору подошла, думала, тоже пить хочет.
Степан медленно перевел на нее взгляд. Холодный, как осенняя река.
— Иди к бригаде. Мешки на краю не увязаны стоят.
Антонина развернулась и, тяжело ступая по твердым комьям, поспешила обратно. Фёдор стиснул челюсти так, что лицо его стало каменным.
Степан долго смотрел жене вслед. Потом повернулся к трактористу. В его глазах не было ни ревности, ни злости. Только жесткий расчет человека, привыкшего все держать под контролем.
— Собирай инструмент, Фёдор. Завтра в поле не выходишь.
Фёдор нахмурился.
— Бери полуторку у правления, — продолжил Степан. — В район поедешь. Семенной фонд повезешь на проверку. Картошка нынче чистая, груз ценный. Распутица начинается, головой за мешки отвечаешь.
Мерин нетерпеливо переступил ногами.
— Антонина с тобой поедет.
Внутри у Фёдора всё похолодело.
— Накладные отвезет, — совершенно спокойно закончил Степан. — Бумаги подписать надо. Береги ее в дороге. Довезешь в целости, понял?
— Понял, Степан Ильич.
Бригадир ударил мерина каблуками и поехал прочь. Зачем он это сделал? Был ли это приказ уверенного в себе хозяина, для которого дело важнее женских сплетен? Или тонкая проверка? Фёдор посмотрел в сторону картофельных рядов. На краю поля, опершись на вилы, стояла соседка Фрося. На ее широком лице играла недобрая, всё понимающая ухмылка.
Вечером в избе Фёдора было натоплено жарко. На плите тихо булькал котелок. Дарья гремела умывальником в сенях, потом вошла в горницу, вытирая крепкие руки о передник.
В доме пахло свежим хлебом и чисто вымытыми деревяными полами. На окнах висели новые занавески, выменянные на прошлой неделе.
— Ты сапоги-то просушил? — спросила Дарья, подходя к столу. — Завтра в район ехать, а на перевале снег уже плотно лег.
Фёдор сидел на табурете. Пытался подшить оторвавшийся ремешок на старой сумке.
— Просушил, — коротко ответил он.
Дарья достала чистую тряпицу. Положила на нее половину каравая, отрезала большой кусок сала.
— Я тебе яиц сварила. Соль в спичечный коробок насыпала. Смотри, не рассыпь в кармане. Пелагея сказывала, в сельпо ситец завезли, надо бы успеть взять до выходных...
Она говорила привычно, заполняя собой всё пространство избы. Фёдор кивал невпопад. Он думал о завтрашнем дне. О тесной кабине старой полуторки.
— С кем едешь-то? — вдруг спросила Дарья, завязывая тугой узел на еде. — Один баранку крутить будешь?
Шило соскользнуло. Фёдор с силой вогнал его в столешницу.
— Антонину Степан отправляет, — глухим голосом ответил он. — Накладные везти надо.
Дарья замерла. Ее руки остановились. В просторной избе стало так тихо, что послышалось мерное тиканье ходиков.
— Тоньку? — голос Дарьи стал низким, колючим. — Степан свою жену с тобой в тайгу отправляет?
— Приказ бригадира. Мне какая разница, кого везти.
Дарья долго, не мигая смотрела на него. Потом молча затянула узел крепче прежнего.
— Смотри мне, Фёдор, — веско сказала она. — Дорога дальняя. А языки у наших женщин еще длиннее. Фроська вон сегодня у колодца уже трепала, что ты вокруг Тоньки кругами ходил.
Фёдор ничего не ответил. Вышел на крыльцо. Воздух обжигал легкие. Небо затянуло плотными тучами. Он долго стоял в темноте, вглядываясь в серые сумерки. Пальцы мелко дрожали.
Утро выдалось сизым. Густой иней лежал на траве, хрустел под сапогами, как битое стекло.
Старая полуторка стояла на машинном дворе. Фёдор вставил тяжелую заводную рукоятку под радиатором. Резко дернул на себя. Навалился всем весом. Мотор задрожал, чихнул и ровно загудел.
Из утренней серой мглы вышли двое. Степан шел уверенным шагом, неся на плече тяжелый мешок. За ним, кутаясь в пуховый платок, мелкими шагами шла Антонина.
Степан закинул мешок в кузов. Борта натужно скрипнули.
— В кабину садись, — коротко скомандовал он жене.
Антонина дернула металлическую ручку. С трудом забралась в высокую, промерзшую за ночь кабину. Фёдор сел на водительское место. Дверь захлопнулась, отрезав их от холодного двора.
Степан постучал по стеклу. Фёдор немного опустил его.
— На перевале осторожнее, — перекрикивая шум мотора, сказал бригадир. — Если до темноты не успеете, ночуйте у лесничего на старом кордоне.
— Понял, Степан Ильич. Довезу.
Фёдор выжал тугое сцепление. Полуторка медленно дернулась с места и выехала за деревянные ворота.
Они вырулили на разбитую проселочную дорогу. Спящая деревня оставалась позади. В кабине было очень холодно. Антонина сидела, вжавшись в свой угол у двери. Она прижимала к груди картонную папку. При каждом сильном толчке машины их куртки терлись друг о друга.
Фёдор крепко сжимал руль. Он смотрел только вперед, на серую дорогу в свете тусклых фар. До района было семьдесят километров тяжелого пути по осенней распутице.
Семьдесят километров наедине. Без чужих глаз. Только рев мотора и этот давящий на грудь холодный воздух. Лес подступил вплотную. С низкого неба начали срываться первые мелкие снежинки.
За первый час пути никто из них не произнес ни слова. Но с каждым пройденным километром это натянутое молчание становилось все тяжелее, готовое разорваться от малейшего неосторожного вздоха.
Смогут ли Фёдор и Антонина удержать свои чувства в узкой ледяной кабине? Какое суровое испытание готовит им занесенная снегом тайга, когда мотор внезапно заглохнет посреди глухого леса?
Читайте 2 главу: