«ОДЕРЖИМОСТЬ»

Глава 29.

Борис отправился спать далеко за полночь, когда дом наконец погрузился в тишину. Юрку чуть ли не силком спровадили в его комнату. Тот упирался, бубнил что-то про «ещё пять минут», но всё же сдался. Петра устроили на диване: тот без лишних слов стянул свитер, растянулся во весь рост и уже через минуту захрапел.

Борис толкнул дверь спальни. В комнате царил полумрак, лишь бра на стене отбрасывала тусклые блики на стены. Настя спала, свернувшись калачиком, дыхание ровное, спокойное. Он снял джинсы и футболку, небрежно швырнул их на кресло и осторожно, стараясь не потревожить жену, скользнул под одеяло. Воздух был пронизан прохладой, Настя перед сном распахнула окно настежь, и теперь кожу покалывало от зябкого сквозняка. Минуты текли медленно. Борис лежал, уставившись в потолок, где плясали тени от уличного фонаря. Он уже почти проваливался в сон, когда тихий голос Насти разорвал тишину:

— Борис, надо поговорить. Серьёзно.

В её тоне не было ни тревоги, ни упрёка, только какая‑то странная, почти пугающая умиротворённость. Борису не хотелось говорить. Он думал о том, чтобы ночь поскорее закончилась, чтобы утро наконец наступило и он мог бы выскользнуть из квартиры, не дожидаясь Петра, и первым автобусом уехать в посёлок.

— Может, завтра? — буркнул он, не поворачиваясь.

Настя перевернулась на бок, приподнялась на локте и вгляделась в его лицо. В слабом свете бра её глаза казались тёмными провалами.

— Борь… Юрка болен. Врачи сказали, реабилитация долгая. И осложнения возможны.

— Насть, какие осложнения? — Борис уставился в потолок, будто там могли быть ответы. — Если бы было что‑то серьёзное, его бы не выперли из травматологии так быстро. Срастётся всё. В следующий раз подумает, прежде чем гонять на мотоцикле. Кстати, чей он вообще?

— Кто? — не поняла Настя.

— Мотоцикл, который он разбил, — отрезал Борис.

— Друга какого‑то. Я не о том, — зашептала жена, подаваясь ближе.

— А я именно о том, — перебил он. — Ты понимаешь, что мы теперь должны за него платить?

— Ну вернём деньги… — начала Настя.

— Вернём, конечно! — голос зазвучал резче. — И за эту квартиру вернём, и на лекарства этому балбесу, и за обучение, а ещё жрать что‑то надо! Так что пусть про новый ноутбук забудет нафиг.

Настя замолчала, комкая край одеяла. Потом, будто приняв решение, заговорила снова:

— Борь… Послушай меня. Я заставлю его ходить с тобой в море. Пусть тоже… пусть сам зарабатывает.

— Ага, — Борис отвернулся на другой бок. — Со сломанной ключицей он здорово поможет. Спать давай.

— Так сделай так, чтобы у него этой сломанной ключицы не было! — голос Насти вдруг зазвенел, стал громче, жёстче.

Борис замер. Медленно обернулся, уставился на жену.

— Что? Попроси эту свою, как её… Ильму, — спокойно, почти буднично произнесла Настя. — Пусть починит тебе сына. — Она помолчала, потом добавила, чеканя слова: — А то не видать тебе развода как своих ушей.

С этими словами она отвернулась, натянула одеяло до подбородка.

— Спокойной ночи… муж.

Сон как рукой сняло. Борис резко сел, спустил ноги с кровати. Внутри всё клокотало: смесь злости, недоумения и какой‑то глухой, царапающей тревоги. Он натянул футболку, джинсы, вышел в коридор, нащупал в темноте ботинки, куртку. Схватил с полки сигареты и, не оглядываясь, толкнул входную дверь.

Борис вышел из подъезда. Холодный ночной ветер ударил в лицо, пронизывая до костей, но не освежал, а лишь распалял раздражение. Он отошёл к лавке под одиноким фонарём, тот мигал с хриплым треском, то разгораясь жёлтым пятном, то угасая, оставляя мир в чернильной темноте. Борис уселся, достал сигарету, чиркнул зажигалкой. Огонёк на мгновение осветил его пальцы, они чуть дрожали, хотя он старался это скрыть.

Двор вокруг казался вымершим. Несколько мусорных баков у стены пятиэтажки, ржавая горка детской площадки, покрытая слоем опавших листьев, и ряды припаркованных машин, чьи кузова поблёскивали в свете фонаря. Воздух пах выхлопными газами, влажной землёй после недавнего дождя и отдаленно — домашней выпечкой. Где-то вдалеке лаяла собака, а сверху, с верхних этажей, доносились приглушённые звуки телевизора, кто‑то смотрел ночное кино. Хмель куда‑то бесследно улетучился, будто он пару часов назад пил не пиво, а чай с лимоном. Мысли в голове проносились ясно, но слишком стремительно, сбиваясь в клубок: Настя… Она откуда‑то знала про развод, хотя он так и не успел поговорить с ней на эту тему. Но это только к лучшему, не придётся выслушивать слёзные истерики и обвинения во всех смертных грехах.

Вообще поведение жены показалось ему по меньшей мере странным. Это была не та Настя, которую он знал. Прежняя устроила бы революцию, швыряла бы вещи, кричала, била посуду, но не смирилась бы так просто с предательством. А сейчас холодный, расчётливый тон, будто это она сама уже всё решила за него. Запоздало пришла мысль: откуда взялся Пётр, когда жена сообщила ему о том, что сын попал в аварию? Скорее всего, она устроила ему допрос с пристрастием, и, что ещё более вероятно, молодой балбес купился на её актёрское мастерство. Следовательно, Настя знает абсолютно всё с самого начала этой истории. Отсюда и подобное поведение: спокойное, почти хищное ожидание.

Борис затянулся, выдохнул дым, тот клубился в жёлтом свете фонаря, распадаясь на причудливые формы. То, что она желает вылечить сына с помощью Ильмы, вполне понятное и логичное желание. Но в этом было что‑то… противоестественное. Будто он должен был пойти на сделку с чем‑то, что давно пытался вытеснить из своей жизни. Он выбросил окурок, тот пролетел яркой дугой, рассыпая искры, и упал на асфальт, оставив после себя тонкий дымок. Борис достал телефон. Экран вспыхнул голубым светом, высветив время: три часа ночи. Обратно в квартиру возвращаться не хотелось. Ложиться с ней в одну постель и подавно, он уже представлял этот молчаливый барьер между ними, холод простыни, который будет казаться ещё ощутимее из‑за расстояния, возникшего между двумя людьми, когда‑то делившими одно одеяло.

Вызвать такси до автостанции? Он замер, обдумывая вариант. Пальцы уже почти нажали кнопку вызова, но в последний момент он махнул рукой, убрал телефон в карман и встал с лавки. Лучше было пройтись пешком.

Он зашагал вдоль тёмных домов, слушая, как шаги отдаются эхом в пустой тишине. Ветер трепал волосы, забирался под куртку, но Борис не замечал холода. В голове крутились обрывки фраз, образы, вопросы без ответов. Город спал, но для него ночь только начиналась. Долгая, бессонная, полная тяжёлых раздумий. Фонари отбрасывали жёлтые круги на асфальт, а тени от деревьев вытягивались, словно пытались схватить его за ноги, удержать, заставить остановиться и всё обдумать. Но он шёл вперёд, шаг за шагом, будто надеясь, что движение поможет отвлечься, не думать, не накручивать того, что ещё не произошло.

К автостанции Борис вышел с рассветом, небо на востоке уже налилось бледно‑розовым, а воздух был пропитан свежестью раннего утра, ещё не успевшей смешаться с дневной суетой, а тени от домов вытянулись длинными чёрными полосами, будто кто‑то провёл по земле гигантской кистью. Он купил кофе в местной круглосуточной кафешке. Продавщица за стойкой зевала, поправляя съехавший набок бейджик, а из радио доносился хриплый голос певца, затянувшего старую балладу. Борис устроился за столиком у окна, обхватил пластиковый стаканчик ладонями, чувствуя, как тепло просачивается сквозь пластик. Кофе оказался растворимой бурдой, но он пил его медленно, растягивая минуты перед отъездом, наблюдая, как первые лучи солнца зажигают блики на лобовых стёклах припаркованных машин.

Пока он шёл до автостанции, никак не мог выбросить из головы то, что скажет Ильме насчёт потерянного артефакта. Мысли крутились, цеплялись друг за друга. Как она воспримет эту новость? Разочаруется? Огорчится? Или, может, вздохнёт и улыбнётся? По сути, артефакт больше не играл важной роли. В его мире и без него можно неплохо зарабатывать, руки-ноги есть, голова на плечах тоже. Разве что Пётр расстроился, когда узнал, что огромные уловы остались в прошлом. Но это ничего. Нечего привыкать к халяве, добром это не кончится. Борис усмехнулся про себя: молодость всегда верит, что удача — это что‑то постоянное, что можно поймать и удержать. А потом жизнь учит, что надёжнее рассчитывать на собственные силы.

Мысли перескочили на дом. Он решил оставить его Насте. Пусть делает что хочет: продаёт, выкупает у Маринки квартиру, строит новую жизнь. У себя он оставит только «северянку». Потрёпанную, видавшую виды, которая столько раз выносила его из штормов... И Ильму.

Ильма… Он представил её лицо, серьёзное, сосредоточенное, с тёмными внимательными глазами, в которых всегда читалось что‑то большее, чем просто понимание. Борис вдруг ощутил, как внутри что‑то сдвигается, освобождается от груза прошлых забот. Он купит дом где‑нибудь на побережье. Не здесь, а там, где зима не длится полжизни, где можно выйти утром и вдохнуть воздух, наполненный ароматом цветущих деревьев. Или, может, не станет покупать дом вовсе, а отправится в путешествие. Покажет Ильме мир. Да, именно так...

Он вышел из кафе, оставив на столе пустой стаканчик. Воздух стал теплее, солнце уже ощутимо припекало затылок. Борис подошёл к остановке, остановился, глядя на дорогу, уходящую вдаль между деревьями. Где‑то там, за горизонтом, начинались другие земли, другие люди, другие истории. Минут через пять подошёл автобус. Старый, потрёпанный, с потёртыми сиденьями и запахом дизельного топлива. Борис поднялся по ступенькам, нашёл место у окна. Именно с этой мыслью он садился в автобус. Он покажет Ильме мир. Горы, где снег лежит даже летом, пустыни, где песок переливается на солнце, города с узкими улочками и шумными базарами. Он покажет ей всё это неторопливо, внимательно, давая время разглядеть каждую деталь. Он улыбнулся, облокотился головой о стекло окна. Вибрация двигателя передавалась через сиденье, а за окном проплывали дома, деревья, столбы... Мир двигался вместе с ним, но теперь уже по другому маршруту. Через минуту Борис уснул, и ему снилось море, но не их привычное, серое и суровое, а тёплое, бирюзовое, с белыми барашками волн, разбивающихся о песчаный берег. И где‑то рядом стояла Ильма, впервые в жизни щурясь от яркого солнца, а не от ледяного ветра.

—————————

Когда Настя услышала, как захлопнулась входная дверь, в груди что‑то окончательно оборвалось. Тихо, без вспышки, будто перетёрлась последняя нить, державшая иллюзию их семьи. Она не пошевелилась, не вскочила с кровати, не бросилась к окну, всё было ясно без лишних движений. Борис не просто вышел покурить. Может, изначально и собирался, но теперь его шаги уводят прочь, прочь от этой квартиры, прочь от неё, прямиком к Ильме. И если понадобится, он пойдёт пешком до самого посёлка, сквозь ночь, сквозь усталость, через все условности, которые для других людей служат преградами.

Она знала это по себе. Когда‑то он так же шёл к ней — молодой, упрямый, с глазами, горящими какой‑то дикой решимостью. Тогда он любил её, Настю, и для него не существовало ни преград, ни здравого смысла. Он мог достать что угодно, где угодно, мог дойти туда, куда другие боялись даже смотреть, лишь бы быть рядом, лишь бы обеспечить и обезопасить. Именно это и подкупило её тогда, когда она согласилась выйти за него замуж. Ей казалось это справедливым: она отдаёт ему себя, а он в ответ весь мир к ногам. Но она была молода и наивна. Не учла самого главного: весь мир для Бориса — это море, будь оно неладно. Не она, не их дом, не семья, а бескрайняя, солёная стихия, которая манила его сильнее любых клятв.

Настя лежала, глядя в полумрак комнаты, где тени от деревьев за окном ползли по потолку, как живые существа. В воздухе висел запах остывшего ужина: жареной картошки и лука, теперь казавшийся чужим, неуместным. Она думала о том, как сложилась бы её жизнь, откажись она тогда выходить за него. Всё бы было иначе. Может, лучше. Может, она жила бы где‑то в городе, с человеком, который видел бы в ней не дополнение к своей жизни, а саму жизнь... Двадцать лет. Она потратила на него двадцать лет своей жизни. Просрала молодость в этом вонючем рыбацком посёлке, где ветер вечно несёт запах рыбы и гнили, где дома стоят, как старые рыбацкие сапоги, потрёпанные, просолившиеся насквозь. Там же и онкологию подцепила, будто сама земля этого места решила напомнить, что ничего не даётся даром. И что теперь? Теперь он соизволил отставить её в сторону за ненадобностью? Да хрен там! Ничего у него не выйдет.

«Поиграл со своей сиреной, и хватит с него», — подумала она, стиснув зубы. Будем считать эту его измену платой за её, Настино, излечение от рака. Справедливый обмен: его предательство — в счёт её выздоровления. Кстати, об излечении… Настя резко перевернулась на другой бок. Нужно, чтобы эта ведьма сначала Юрку вылечила. С какой стати парню два месяца со сломанной рукой ходить? Пусть использует свои странные способности, раз уж они у неё есть. Пусть сделает так, чтобы сын снова мог нормально жить, а не сидел дома, чувствуя себя беспомощным.

Она закрыла глаза, пытаясь заставить себя расслабиться. Дыхание стало глубже, но сон не шёл. В голове крутились обрывки воспоминаний: их первая встреча, смех Бориса, их свадьба, первые годы, когда казалось, что так будет всегда. Теперь эти образы казались выцветшими, как фотографии, долго пролежавшие на солнце. Настя лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к тишине квартиры. Где‑то вдалеке гудел холодильник, за стеной кто‑то шаркал тапками. Но внутри неё всё кричало, не давая забыться. Сон не шёл, только мысли, острые и безжалостные, царапали сознание, не оставляя места покою.

Когда начало светать, и серые предрассветные сумерки осторожно прокрались в щели оконных рам, Настя осторожно поднялась с кровати. Пол под ногами казался непривычно холодным, будто сама квартира намекала: день будет непростым. Она оделась почти бесшумно, стараясь не потревожить тишину, и тихо прошла на кухню. На столе со вчерашнего вечера так и остался бардак: две пивные кружки с разводами на стенках, тарелка с остатками чипсов, Юрка притащил и оставил пустую бутылку из‑под колы... Настя вздохнула, поправила рукав свитера и принялась наскоро прибирать: собрала посуду, стёрла крошки влажной тряпкой, оставив на столешнице влажные разводы. Потом налила себе крепкий кофе. Запах обжаренных зёрен на мгновение заполнил пространство, напомнив о чём‑то почти забытом, уютном. Уселась за стол, обхватив чашку ладонями. Тепло просачивалось сквозь пластик, но не грело по‑настоящему.

В планах было много всего, но первым делом нужно было сообразить завтрак. Скоро проснутся Пётр и Юрка, и нужно чем‑то их накормить, не чипсами же. Настя задумалась, потом встала из‑за стола и заглянула в холодильник. Свет внутри мигнул, высветив скудное содержимое: ветчина, кусок сыра, зелень... «Ну, значит, пицца», — решила она.

Допив кофе, принялась заводить тесто. Мука пылью оседала на столешнице, липкие комки поддавались не сразу. Нарезала колбасу, мелко порубила зелень, натёрла сыр. Движения были несколько суетливыми, будто она не готовила, а выполняла какой‑то ритуал, способный удержать мир в равновесии хотя бы на пару часов. Когда аромат достиг апогея, Настя достала противень из духовки. В этот момент на кухню зашёл заспанный Пётр.

— Доброе утро, Настя, — слабо улыбнулся он. Лицо его выглядело помятым, под глазами залегли тёмные круги, а запах перегара ещё не до конца выветрился.

— Кофе будешь? — спросила Настя, не поднимая глаз.

Пётр кивнул и уселся за стол, провёл рукой по волосам, взъерошив их ещё сильнее.

— А Борис где? — спросил он, зевая.

— В посёлок поехал первым автобусом, — усмехнулась Настя и поставила перед ним кружку горячего кофе. Пар поднимался тонкими струйками, клубился над поверхностью. — Я просила его поговорить с Ильмой по поводу Юры. Если есть возможность, почему парень должен мучиться? Как думаешь, она поможет?

— Поможет, конечно, — ответил Пётр, отхлёбывая из кружки. Он сделал паузу, будто взвешивая слова. — Тем более если он её об этом попросит. Хотя она помогла бы, даже если бы и вы её попросили.

— Даже так? — Настя вскинула брови, в голосе прозвучало неподдельное удивление. — И её не смутило бы то, что я его жена? А ревность как же?

Пётр усмехнулся, покрутил кружку в руках.

— Ревность… Ревность — это достижение нашего мира. Там, откуда она родом, всё настолько прозрачно, что подобного явления просто не существует. Она жалеет вас, это да.

— В смысле, ты хочешь сказать, что она мысли читать умеет? — Настя старалась, чтобы Пётр не заметил её напряжения.

— Нет, мысли читать она не умеет. Это другое. Даже не знаю, как объяснить, — он ещё отхлебнул кофе, задумчиво посмотрел в окно, где первые лучи солнца уже золотили крыши домов. — Она не мысли видит, она видит суть. Эмоции, переживания, страхи… Любовь видит. Как‑то так… Пахнет вкусно, — добавил Пётр, невольно втягивая носом аромат пиццы.

Настя на мгновение замерла, потом улыбнулась, коротко, почти незаметно, и потрепала его по волосам.

— Иди умывайся, сейчас будем завтракать, — сказала она.

Пётр поднялся из-за стола, потянулся, хрустнув суставами, и пошёл в ванную. Настя осталась на кухне одна. Она посмотрела на противень с пиццей, на пар, поднимающийся от кофе, на утренний свет, пробивающийся сквозь занавески. В голове что‑то начинало складываться в общую картинку. Она глубоко вздохнула и принялась накрывать на стол.

Когда Пётр вернулся из ванной, на столе уже было накрыто: тарелка с кусками пиццы дымилась, источая густой аромат расплавленного сыра и ветчины, рядом стояла чашка чёрного чая, а рядом — блюдце с дольками лимона и пара салфеток, аккуратно сложенных треугольником. Воздух наполнился домашними запахами: тёплой выпечки, пряных трав, всё это создавало иллюзию обычного утра, будто не было ни тревог, ни вопросов, ни подвешенной в воздухе неопределённости.

Пётр сел за стол, потянулся к куску пиццы. Корочка хрустнула под пальцами, обнажая мягкую, пористую структуру теста. Он откусил, сыр тягуче растянулся тонкими нитями, ветчина отдала насыщенный, слегка подкопчённый вкус, зелень добавила лёгкую горчинку. Он жевал медленно, сосредоточенно, будто каждое движение сейчас требовало осмысления. Чай оказался крепким, с лёгкой кислинкой. Он сделал глоток, прикрыл на мгновение глаза, словно пытаясь уловить все оттенки вкуса. Взгляд его скользнул по столу, по рукам Насти, лежавшим на скатерти, по её лицу, напряжённому, застывшему в ожидании.

Настя, пристально глядя на Петра, спросила:

— Петь, я ничего не понимаю, объясни мне, — она с сожалением вздохнула, поправила прядь волос, упавшую на лоб. — Если Ильма не умеет читать мысли, не умеет разговаривать, не умеет читать и писать… Как, чёрт дери, вы с ней общаетесь?

Пётр посмотрел на неё так, будто ему предстояло разъяснить пятилетнему ребёнку преимущества объектно‑ориентированного программирования. Он положил кусок пиццы на тарелку, вытер пальцы салфеткой, словно готовясь к долгой беседе.

— Ну… Прикосновениями, — произнёс он осторожно, подбирая слова.

— Чего? — совсем запуталась Настя, брови её сошлись на переносице, пальцы непроизвольно сжали край стола.

— Мыслеобразами, — уточнил Пётр, глядя куда‑то в сторону, будто видел перед собой не стену, а сложную схему, которую пытался объяснить.

— Ага, — Настя часто заморгала, взгляд её метался между лицом Петра и остывающей пиццей. — То есть мысли читать она не умеет, чувствует всё, что у тебя происходит психоэмоционального в организме, а непосредственное общение происходит через тактильный контакт. Я правильно понимаю?

Пётр кивнул, снова потянулся к пицце, но на этот раз не стал есть, просто покрутил кусок в руках.

— Вы в посёлок сегодня поедете? — спросил он, полагая, что тема Ильмы исчерпана, и голос его прозвучал чуть громче, чем нужно, будто он пытался перекрыть невысказанные вопросы, витавшие в воздухе.

Настя не сразу сообразила, о чём он. Взгляд её на мгновение затуманился, она моргнула, будто выходя из транса, потом поспешно ответила:

— Да, да. Сегодня нужно обязательно там быть.

— Я тогда сейчас по делам смотаюсь, ближе к четырём за вами заеду. Так нормально? — Пётр говорил быстро, почти торопливо, будто боялся, что Настя снова вернётся к разговору об Ильме.

Настя кивнула.

— Да, спасибо, Петь.

Когда за Петром закрылась дверь, Настя осталась одна. Юрка ещё спал, и тишина квартиры навалилась на плечи, как тяжёлое одеяло. Она забралась с ногами на диван в гостиной, подтянула колени к груди, обхватила их руками. Взгляд её застыл на одной точке, где‑то между окном и книжной полкой. Мысли крутились, сталкивались друг с другом, как камешки в горсти. Она медленно выдохнула, провела ладонью по лицу, будто стирая остатки утреннего разговора. Потом тихо усмехнулась. Звук получился сухим, безэмоциональным.

«Так всё, оказывается, намного проще, чем мне казалось, — подумала она. — Осталось лишь убедиться, что всё это не бредни идиотов и она действительно не… человек».

В окне заиграли блики утреннего солнца, отразившись от стекла. Где‑то вдалеке прогудел грузовик, за стеной сосед включил радио, донеслись обрывки мелодии. Она всё смотрела в одну точку, а в голове крутились идеи: прикосновения, мыслеобразы, что‑то неуловимое, почти призрачное, что могло изменить всё.

Борис подошёл к дому Марата, когда солнце уже светило вовсю, заливая всё вокруг золотистым светом. Утро было прохладным, воздух ещё хранил ночную свежесть, но уже чувствовалось, что день будет тёплым и ясным. Лёгкий ветерок шевелил листья на деревьях, донося запах влажной земли и цветущих кустов. Где‑то вдалеке перекликались птицы, а над головой плыли облака — белые, пушистые, похожие на причудливых барашков, которых кто‑то рассыпал по бескрайнему синему полотну неба.

Настроение у Бориса было таким, какое бывает в детстве, когда выходишь ранним утром во двор и мир, такой большой, красивый и ещё не до конца знакомый, кажется бесконечным. Горизонт манил своей недостижимостью, а будущее простиралось перед глазами миллионами возможностей и открытий, как эти облака, плывущие куда‑то вдаль. И это было чудесно. Это было правильно. Ибо в начале пути нельзя задумываться о том, где этот путь заканчивается. Нельзя. Иначе просто не пойдёшь. Борис вздохнул полной грудью, вдыхая аромат пробуждающейся природы, и ступил на узкую гравийную дорожку, ведущую к старой колокольне. Гравий хрустел под ногами, а тени от деревьев ложились на землю рваными узорами. Вот и перед Борисом сейчас было такое же огромное синее небо с белыми ватными облаками и огромное, бесконечное завтра с миллионами возможностей. И каждая из этих возможностей была только его и ничья больше. Ещё когда он покинул душный салон автобуса, ему стало так легко и свободно, как не было уже очень много лет. Он вдруг осознал это так ясно, что невольно содрогнулся. Всё, что он считал свободой и счастьем, оказалось иллюзией... Эта гонка за статусом, попытки соответствовать чьим‑то ожиданиям, жизнь, подчинённая чужим амбициям. А настоящая свобода, вот она, такая простая, что не укладывается в голове. Всего‑то и нужно, что просто быть. Быть собой.

С Настей он никогда не был собой. Он был тем, что она ожидает от него. Он был её амбициями, её статусом, её представлением о том, каким должен быть мир вокруг неё. Подстраивался под ожидания и даже ни разу не задавался вопросом: для чего ему‑то это нужно? Просто шёл в заданном направлении, не особо разглядывая «сегодня», потому что в таком случае можно упустить нечто важное «завтра»... А «завтра» не наступало никогда. Оно всегда оставалось где‑то впереди, как мираж, как обещание, которое так и не сбывалось.

А Ильма… С ней не нужно было притворяться несгибаемым и всемогущим. Он и не был таким. И она знала это. Она знала его слабости и пороки, его страхи и сомнения — и не осуждала за них. Она не ожидала от него «завтра», потому что ей нужно было от него «сегодня», «сейчас». И это вдохновляло на ещё большие действия, нежели призрачное «завтра». С ней время переставало быть линейной шкалой достижений и превращалось в череду мгновений, каждое из которых имело свою ценность. Ему казалось сейчас, что нет ничего невозможного в этом мире, и он бросит этот мир к её ногам. Весь, без остатка. Он предоставит ей право выбора, и пусть сама решит, где хочет остаться, где хочет жить, где хочет быть счастливой.

С этими мыслями Борис толкнул калитку. Она скрипнула, нарушив утреннюю тишину, во дворе тут же залаяла собака, громко, отрывисто, будто предупреждая хозяина о госте. Борис подошёл к окну и постучал. Секунды тянулись медленно, словно проверяя его терпение. Потом в окне появился Марат, взлохмаченный, со следами сна на лице, но с живой искрой в глазах. Он махнул рукой: «Заходи». Этот жест, грубоватый и в то же время дружелюбный, окончательно вернул Бориса в реальность, но ощущение безграничных возможностей всё ещё витало в воздухе, окутывая его.

Борис толкнул дверь, та поддалась с натугой, будто не желая впускать его. Он вошёл во двор, и пёс, который гавкал всё это время, вдруг умолк, принюхался, вильнул хвостом и неторопливо, с какой-то философской покорностью, отправился в будку. Борис поднялся на крыльцо, взялся за ручку двери. Ладонь ощутила прохладный металл, чуть шершавый от времени и непогоды. Он замер напротив закрытой ещё двери и осознал: стоит ему сейчас дёрнуть за ручку и сделать шаг вперёд, пути назад у него уже не будет. Никакого и никогда. Это не было драматичным прозрением, скорее холодным, трезвым пониманием. Он потянул дверь на себя, и та тонко скрипнула, словно вздохнула, смиряясь с неизбежным. Борис сделал шаг вперёд. В прихожей царил полумрак, разбавленный редкими лучами солнца, пробивающимися сквозь щели старых ставен. Пахло чаем с травами и мёдом, запах домашний, почти забытый, напоминающий о временах, когда жизнь казалась проще, а решения легче. Марат вышел навстречу, протянул руку для приветствия. Ладонь была шершавой, мозолистой, в ней чувствовалась сила.

— Как оно? — поинтересовался дед, глядя прямо в глаза.

— Нормально, — ответил Борис, пожимая руку. Крепкое рукопожатие, без лишних слов. — Где она?

— Спит у себя в гамаке. Проходи на кухню, — Марат кивнул в сторону приоткрытой двери.

Борис прошёл на кухню, сел на жёсткий стул у стола. Дерево под ним чуть скрипнуло. Марат поставил чайник на плиту, тот запыхтел, зашумел, наполняя пространство привычным бытовым звуком. Дед достал из холодильника варёную картошку в мундире, сало с прослойками розового мяса, зелёный лук, хлеб...

Борис смотрел на всё это и думал о том, что нужно съездить в город и набрать для Ильмы одежды. У неё же совершенно ничего нет. В груди заломило от острой, почти физической необходимости защитить, обеспечить, дать ей всё, чего она заслуживает.

— Дед, — вполголоса произнёс Борис, глядя, как Марат нарезает хлеб. — Я поживу у тебя какое‑то время. Ты не против?

— Живи, чего уж там, — отозвался тот, не поднимая глаз. Лезвие ножа ритмично стучало по доске. — Места много, всем хватит. Точно решил?

— Точно, — Борис взял картофелину, очистил её, кожура бесшумно упала на стол. Взял кусок сала с тарелки, положил на хлеб.

— А она как? — дед глянул на Бориса с тревожным прищуром.

— Задумала что-то, — Борис провёл ладонью по лицу, стирая усталость, сомнения, остатки старых привычек. — Петьку развела, он ей всю подноготную выложил. Уедем мы. С разводом разберусь, и уедем.

— Денег ей дай, что ль. Может, быстрей дело пойдёт, — Марат поставил на стол две кружки чая с травами, пар поднимался тонкими струйками, пах мятой и чабрецом. Дед уселся напротив, положил руки на стол.

— Я и так ей всё оставлю. Себе только «северянку», — Борис откусил хлеба с салом, ощутил вкус соли и копчёности, такой простой и в то же время настоящий.

Дед кивнул, одобряя решение Бориса. Поднял взгляд поверх его головы. Борис уже знал, что Ильма стоит у него за спиной. Минуту спустя он почувствовал её ладони у себя на плечах, лёгкие, но уверенные, как будто она проверяла, реально ли его присутствие здесь. Ещё через мгновение в его голове прозвучал её голос: «Без тебя было очень... пусто...».

Он развернулся, обнял её за талию, притянул к себе, усадил на колени. Уткнулся лицом ей в плечо. От неё пахло ветром, тем самым, что гоняет волны по морю, и спортивным костюмом Марата, который пах мылом и табаком. Она обняла его за шею, и он почувствовал тепло её тела, её лёгкое дыхание, почти невесомое, но такое нужное.

"Я не стала возвращаться в свой мир, — произнесла она. — Я просто заблудилась..."

"Я знаю", — ответил он, и в этих двух словах было больше, чем во всех разговорах. В них была уверенность, обещание и та самая свобода.

День, солнечный и ясный, казался похожим на сон, но не на тяжёлый, давящий, а на прозрачный, лёгкий, будто сотканный из утреннего марева. Он окутывал всё вокруг невесомой дымкой, которая туманила зеркала в солнечных бликах, манила ароматами с кухни, запахом свежезаваренного чая, корицы и чего‑то ещё, едва уловимого, напоминающего о детстве. С улицы доносились звуки: далёкий гул проезжающей машины, щебет птиц, скрип калитки у соседей, всё это складывалось в причудливую мелодию обычного дня, который, однако, ощущался иначе. Марат хлопотал во дворе, его фигура в старой клетчатой рубашке то появлялась, то исчезала за углом дома. То он чинил забор, методично вбивая гвозди с размеренностью человека, привыкшего к физическому труду, то перебирал видавший виды двигатель мотоблока, разложив детали на куске мешковины.

Борис и Ильма готовили обед, точнее, готовить рвалась именно Ильма. Она двигалась по кухне порывисто, с детской непосредственностью пробуя на ощупь каждый предмет: трогала гладкую поверхность разделочной доски, осторожно брала нож, разглядывала овощи, словно видела их впервые. Но по той причине, что делать она этого совершенно не умела, Борис крутился рядом, направляя её руки, показывая, как правильно держать нож, как нарезать овощи ровными ломтиками. Его руки не сходили с её тела не из одной лишь страсти, хотя желание и пульсировало в крови горячим потоком. Он касался её плеч, проводил пальцами вдоль спины, придерживал за талию не столько оттого, что отчаянно желал стянуть с неё наконец этот пропахший табаком спортивный костюм и утонуть в её объятиях. Ещё и потому, что никак не мог наговориться с ней, насытиться её присутствием, впитать каждую деталь, каждое слово, будто боялся упустить что‑то важное. Он спрашивал, где она была всё это время, и она отвечала, рассказывала ему о гроте, о том, как поднималась вверх по стене, цепляясь за малейшие выступы, как ей было страшно и больно, как пальцы дрожали от напряжения, а в ушах стучала кровь. Рассказывала и о доме, где встретила большую серую собаку. О жутком животном под названием «корова», которое казалось ей чудовищем из древних легенд, пока она не поняла, что оно безобидно и даже немного забавно в своей массивной неуклюжести. И о том, что теперь умеет изменять структуру пространства на суше, а не только в водной стихии. Её глаза при этом загорались каким‑то внутренним светом, а пальцы непроизвольно подрагивали, будто уже начинали творить невидимые преобразования.

«Так что, если у тебя заболит что-нибудь, я тебя сразу же вылечу», — смеялась она, пытаясь высвободиться из его объятий, но он лишь крепче прижимал её к себе.

Он целовал её шею, губы, плечи, не страстно, а с какой‑то жадной внимательностью, будто хотел запомнить каждую линию, каждый изгиб.

«Ещё нужно дойти до того дома», — говорила Ильма, поворачиваясь к нему лицом. Её глаза были широко раскрыты, в них читалась искренняя забота. «Нужно отдать обратно одежду, я ведь взяла не спросив. И нужно отдать обратно две большие рыбы». — Она виновато смотрела на него снизу вверх, покусывая губу. — «Я их съела... И собака! Она замечательная! Тебе обязательно нужно видеть её. Я вас познакомлю».

На то, что Борис потерял артефакт, Ильма только печально пожала плечами. В её жесте не было упрёка, лишь тихая грусть, будто она сожалела не о потере, а о том, что это причинило ему беспокойство.

«Его нужно непременно найти», — сказала она серьёзно. «Не потому, что он нужен мне, а потому что он опасен. Если снять или разбить верхнюю оболочку, он взорвётся. Взорвётся не так, какие взрывы обычно случаются в твоём мире, это другой взрыв, он взрывает не пространство. Но он ничего живого не оставляет после себя. Поэтому нужно найти».

Её голос в его сознании звучал ровно, но в нём проскальзывала тень тревоги. Не за себя, а за того, кто мог пострадать из‑за этой опасной вещи. Борис кивнул, понимая всю серьёзность ситуации. Солнце било в окно, рассыпая золотые блики по столу, а где‑то во дворе Марат продолжал возиться с мотоблоком. Звук его работы, размеренный и привычный, напоминал, что жизнь идёт своим чередом, несмотря на все тайны и опасности.

Лук слегка подгорел, и по кухне поплыл терпкий, чуть горьковатый аромат, смешавшийся с насыщенным запахом гречневой каши и тушёного мяса. Борис наскоро снял сковороду с плиты, перевалил лук в кастрюлю; в воздухе повисли дымные завитки, на мгновение заслонив привычные кухонные запахи. Он приоткрыл форточку, в комнату ворвался свежий ветерок. Ильма медленно, старательно нарезала помидоры, стоя возле стола. Лезвие ножа ритмично стучало по деревянной доске, сочные ломтики алели на поверхности, источая свежий, чуть кисловатый аромат. Она сосредоточенно хмурила брови, полностью погрузившись в процесс, когда в дом зашёл Марат. Дверь скрипнула, впуская поток солнечного света и гулкие звуки двора — лай собаки, шелест листьев на ветру.

Ильма отвлеклась от помидоров, обернулась, заметила Марата и, улыбнувшись, коснулась его руки, лёгкое, почти невесомое прикосновение.

"У нас всё готово уже", — произнесла она, и в её голосе звучало неподдельное удовлетворение, словно она совершила что‑то значительное.

Марат кивнул, окинул взглядом кухню: кастрюлю с кашей, сковороду, миску с нарезанными помидорами, и уселся за стол.

— Там на чердаке матрас, — как бы между делом сказал он, разглядывая свои загрубевшие ладони. — Снять надо бы… Не в гамаке же вам обоим ютиться.

Борис подошёл к столу, взял нож из рук Ильмы. Её пальцы на мгновение задержались на его руке, прежде чем отпустить. Он дорезал оставшиеся помидоры, скидал их в миску.

— Что-то случилось, дед? — мельком глянул на него Борис.

Он знал Марата уже много лет, и вот эта привычка начинать всё издалека была его визитной карточкой. Дед никогда не бросался в разговор с места в карьер, а подходил к сути постепенно, как опытный рыбак, который не дёргает удочку сразу, а ждёт правильного момента.

Дед прокашлялся, поправил ворот рубашки, будто ему вдруг стало тесно.

— Настя твоя давеча звонила, — произнёс он негромко, но в тишине кухни слова прозвучали отчётливо, как капли дождя по подоконнику. — Спрашивала, у меня ты али нету. Сказал, что тут вы, где ж вам быть-то.

— Ну сказал и сказал, — пожал плечами Борис, стараясь сохранить ровный тон, но пальцы невольно сжались на ручке ножа. Он положил его на доску, слишком резко, и тот звякнул о дерево. — Я от неё прятаться не собираюсь.

— Сказала, что зайдёт вечером. С Юркой, — Марат внимательно смотрел, как Ильма наполняет тарелки кашей, аккуратно, с какой‑то детской старательностью, ставит их на стол, выравнивает по линии. — Говорит, ты обещал с ней, — дед кивнул в сторону Ильмы, — насчёт сына поговорить.

Борис чертыхнулся, провёл ладонью по лицу, стирая внезапную усталость. В воздухе повисло напряжение, оно ощущалось почти физически, как статическое электричество перед грозой.

— Вот ведь неугомонная, — пробормотал он. — Ладно, приедет, разберёмся. — Он достал ложки из ящика, одну протянул Марату. Металл холодно блеснул в лучах солнца, пробивающихся сквозь занавески. Ильма села за стол и с любопытством посмотрела на мужчин. Её глаза перебегали с одного лица на другое, пытаясь уловить то, что осталось вне её слуха. В кухне снова запахло кашей: тёплым, сытным ароматом, который обычно создаёт ощущение уюта, но сейчас казался лишь фоном для чего‑то большего, для разговора, который ещё только предстоял. Марат помешал кашу ложкой, Борис налил чай, чашки стукнули о столешницу, и эти простые бытовые звуки вдруг стали частью незримого диалога, в котором каждый думал о своём, но все чувствовали одно и то же: грядут перемены.

—————————

Настя устроилась на заднем сиденье автомобиля, прижимаясь плечом к прохладному стеклу окна. Рядом с ней, ссутулившись, сидел сын. Юра неуклюже, одной рукой, пытался разобраться со смартфоном: пальцы скользили по экрану, но ортез на правой руке мешал, сбивал движения. Он то и дело пытался перехватить гаджет другой рукой, чертыхался сквозь зубы, бормотал что‑то невнятное. В конце концов раздражение пересилило: Юра с досадой выключил смартфон и швырнул его на сиденье рядом с собой, так что тот чуть не соскользнул на пол.

Пётр, сидевший за рулём, бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида. Его глаза на мгновение встретились с глазами Насти, потом снова вернулись к дороге. Машина мерно покачивалась на неровностях асфальта, гудел двигатель, за окном мелькали деревья, постепенно сменяясь знакомыми улицами посёлка.

Они въехали в посёлок ближе к вечеру, солнце уже клонилось к горизонту, отбрасывая длинные тени на дорогу. Вдоль обочин стояли старые дома с покосившимися заборами, кое‑где виднелись клумбы с поздними цветами. Пётр плавно снизил скорость, свернул на знакомую улицу и остановился у дома Бориса. Пётр заглушил двигатель, вышел из машины, хлопнув дверью. Обошёл автомобиль, открыл заднюю и протянул руку Насте:

— Давайте помогу, — коротко бросил он.

Она кивнула, выбралась наружу, вдыхая прохладный вечерний воздух. Пётр обошёл машину, подошёл к Юре. Тот лишь буркнул что‑то в ответ, поморщился и поправил ортез. Пётр попрощался с Настей коротким кивком, сел за руль и уехал, оставив после себя лишь лёгкое облако выхлопных газов да гул затихающего мотора.

Настя и Юра направились к дому. Дверь скрипнула, пропуская их внутрь, и в нос ударил затхлый запах, будто здесь долго никто не жил. Юрка замер в прихожей, оглядываясь по сторонам. Его глаза распахнулись от удивления, брови сошлись на переносице.

— Мам, а что здесь произошло? — спросил он, медленно поворачиваясь и осматривая погром. Перевёрнутый стул, разбросанные вещи, следы чего‑то тёмного на полу, всё это выглядело так, будто кто‑то в ярости крушил всё подряд. — Нас ограбили, что ли?

Настя вздохнула, провела рукой по дверному косяку. На секунду она замерла, подбирая слова, потом махнула рукой и выдала, как ей казалось, самую рабочую версию:

— Отец твой в ярость впал, когда я ему сказала, что ты попал в аварию.

Юрка побледнел, сглотнул, его взгляд стал растерянным. Настя скинула плащ, повесила его на крючок у двери и подошла к сыну, взъерошила ему волосы. Жест получился неловким, но в нём читалось желание подбодрить.

— Всё нормально, — повторила она твёрже. — Сейчас приберу.

Юра кивнул, молча развернулся и прошёл в гостиную. Он опустился на диван, включил телевизор. Экран засветился, наполняя комнату приглушённым светом и невнятными голосами дикторов.

— Ма, принеси сок, а? — бросил он, не оборачиваясь.

Настя не ответила. Она прошла в ванную, закрыла за собой дверь, открыла кран и подставила руки под холодную воду. Струи стекали по пальцам, капали в раковину. Она сполоснула лицо, подняла голову и уставилась на себя в зеркало. Отражение смотрело на неё: усталое, напряжённое, с тенью тревоги в глазах. В ванной было тихо, только капала вода да доносились из гостиной приглушённые звуки телевизора. Настя глубоко вздохнула, вытерла лицо полотенцем и вышла обратно в дом, где её ждал сын и ещё много того, что предстояло исправить.

Продолжение следует...

Автор: Сен Листт.