«ОДЕРЖИМОСТЬ»

Глава 28.

Борис рывком выдвигал ящики один за другим, с треском, с лязгом, с глухим стуком о стену. Вещи летели на пол бесформенными комьями: рубашки, носки, свитера, стопки постельного белья, махровые полотенца. Он вытряхивал содержимое с остервенением, будто надеялся, что искомое выскочит само, бросится в руки. Трюмо поддалось не сразу, старый ящик заело, Борис дёрнул сильнее, и тот вылетел целиком, опрокинувшись набок, рассыпая по паркету мелочи: заколки, пуговицы, обрывки бумаги. Настины флакончики с духами полетели следом, хрупкое стекло ударилось о твёрдый пол, некоторые раскололись с коротким хрустом. В воздух взметнулись острые ноты жасмина, ванили и бергамота, смешавшись с пылью. Борис со злостью распахнул окно настежь, в комнату ворвался холодный порыв ветра, взъерошил разбросанную одежду, зашелестел бумагами.

Он спустился в гостиную. В кресле у окна, закинув ногу на ногу, сидел Василий. В одной руке банка пива, в другой телефон у уха. При виде Бориса он нажал отбой и с ленивым любопытством посмотрел на него, слегка приподняв бровь.

— Что, всё на втором этаже разворотил? — Василий слегка покачал головой. — Нет его в доме, хватит всё крушить.

Борис не ответил. Молча прошёл на кухню, отпихнул ногой сковородку, валявшуюся возле двери, та заскрежетала по полу, оставляя царапину на линолеуме. Поднял с полки чудом уцелевший стакан, налил воды из‑под крана. Струя била неровно, брызги попали на рукав. Он залпом выпил, шумно выдохнул, провёл тыльной стороной ладони по губам. Вернулся в гостиную. Здесь тоже царил хаос: подушки сброшены с дивана, журнальный столик опрокинут, книги валялись на полу, будто их разметало взрывом. Борис тяжело опустился на диван, пружины скрипнули под его весом.

— Я никогда не вытаскивал его из рюкзака, — почти шёпотом сказал он и провёл руками по волосам, сжимая пряди, будто хотел вырвать их. — Может, Ильма его с собой забрала?

— Нет, не забирала, — усмехнулся Василий, отхлебнул пива и поставил банку на подлокотник. — Мы с дедом видели, что в воду она сиганула без ничего.

Борис резко вскинул голову, взгляд его на мгновение остекленел, будто он увидел что‑то за спиной Василия, в глубине комнаты. В глазах мелькнуло озарение и тут же сменилось новой вспышкой ярости. Он резко поднялся, шагнул к двери и направился в ванную. Через мгновение оттуда донеслись звуки погрома: грохот опрокинутой корзины с бельём, звон стекла, плеск воды, стук дверцы шкафчика, ударяющейся о стену. Борис метался, не в силах остановиться, не в силах смириться с тем, что артефакт мог исчезнуть навсегда. Воздух вокруг будто сгустился, пропитался напряжением, а каждый звук отдавался в висках тяжёлым эхом.

— В город я его с собой не брал, — Борис вышел из разрушенной ванной комнаты, тяжело вздыхая. Его рубашка прилипла к спине, на виске пульсировала жилка.

Василий поднялся из кресла, неторопливо обошёл Бориса и заглянул в ванную. Присвистнул, покачав головой:

— А нахрена ты дом‑то разворотил, чего‑то я так и не понял.

Борис лишь махнул рукой — небрежно, давая тем самым понять, что такая ерунда не стоит внимания, и направился к выходу. Едва он ступил в прихожую, входная дверь распахнулась, и на пороге возникла Настя. Она даже не взглянула на разгром, царивший в доме: на опрокинутую мебель, разбросанные вещи. Взгляд её метнулся по комнате, скользнул по Борису коротко, без эмоций. Она ринулась вперёд, перепрыгивая через валяющиеся книги и обломки рамок для фотографий. В воздухе витал запах пыли и яркий, слишком приторный аромат её духов. Когда‑то он казался Борису уютным, теперь же только раздражал. Настя огляделась, заметила на полке, вперемешку с перевёрнутым сервизом, синюю папку, схватила её, сжимая, и ломанулась обратно к выходу. Борис поймал её за локоть уже возле двери. Резко, с силой, от которой Настя вздрогнула и обернулась. Он развернул её к себе лицом, удерживая крепко, почти до боли.

— Ты когда приехала? — стараясь говорить спокойнее, прорычал он. Голос звучал хрипло, будто после долгого крика.

Настя посмотрела на него. В её глазах читалась не просто паника, это была смесь страха и какой‑то отчаянной решимости. Зрачки расширились, губы дрогнули, прежде чем она заговорила:

— Там Юрка… Он в больнице. Он в аварию попал. Мне нужно срочно, — слова вырывались прерывисто, с каким‑то странным придыханием, будто она пыталась одновременно говорить и хватать ртом воздух.

Борис стиснул зубы. В висках застучало, в ушах зашумело, заглушая остальные звуки. Он резко отпустил её руку, сделал шаг назад и смачно выругался:

— Добегались, мать вашу! По городам и весям! В какой больнице, ты знаешь?

Настя закивала часто, судорожно, как заводная кукла.

— Разбирайтесь тут, — бросил Василий, выходя в коридор и обходя их. Он направился к двери, на ходу застёгивая куртку. Во дворе, у калитки, он столкнулся с Петром. — О, и ты тут.

Василий пожал Петру руку коротко, деловито и вышел за ворота, не оглядываясь.

Борис и Настя вышли следом. Борис на мгновение задержался, встретился взглядом с Петром, кивнул ему - без слов, но с каким‑то немым пониманием. Они обменялись рукопожатием: ладонь Петра была твёрдой, сухой, и этот контакт на долю секунды вернул Бориса в реальность.

Спустя минуту сели в машину: Борис рядом с водителем, Настя на заднем сиденье. Никто не произнёс ни слова. Пётр завёл двигатель, тот заурчал ровно, уверенно. Машина плавно вырулила на дорогу, набирая скорость.

Василий стоял у калитки и провожал их взглядом. Ветер шевелил его волосы, трепал полы куртки. Он поднял руку, будто хотел махнуть им на прощание, но опустил её, так и оставшись стоять: одинокая фигура на фоне серого неба, пока автомобиль не скрылся за поворотом...

... Машина мчалась по трассе. Асфальт под колёсами шуршал монотонно, будто кто‑то пересыпал бесконечную ленту гравия.

— Петь, ну прибавь же скорость! — голос Насти дрожал, срывался на высоких нотах. — Быстрее, пожалуйста!

Пётр лишь изредка бросал взгляд в зеркало заднего вида, короткий, цепкий, но педаль газа глубже не вдавливал: стрелка спидометра и так застыла у отметки, от которой у большинства водителей зашевелились бы волосы на затылке. Борис обернулся. Его лицо казалось высеченным из камня: скулы напряжены, губы сжаты в тонкую линию.

— Ты приехала когда? — спросил он глухо. — Не видела… штука такая. Что-то вроде плоской раковины?

Пётр покосился на Бориса, чуть приподнял бровь.

— В чём дело? — спросил он буднично, почти небрежно. — Что-то с артефактом?

Борис помолчал, будто взвешивая слова.

— Пропал, — произнёс наконец. — Просто исчез.

— Может, Ильма взяла? — Пётр чуть повернул голову, но взгляд от дороги не отрывал.

— Ильма тоже пропала, — отрезал Борис. — Василий водил её к мысу, проверить наличие портала. Она не вернулась.

Настя замерла. Воздух в салоне будто сгустился, стало трудно дышать. Перед глазами поплыли разноцветные круги: алые, изумрудные, фиолетовые, они вращались, сталкивались, разлетались брызгами. Она с силой потёрла виски, пальцы дрожали. В голове зазвучали обрывки мыслей, наскакивая друг на друга: «Сирена… Пётр не врал… Борис знал… всё это время знали все, кроме меня…» До этой секунды она ещё цеплялась за мысль, что Пётр сочиняет, выгораживает Бориса сказками про сирену, нелепыми, фантастическими, придуманными на ходу. Но теперь… Теперь мир треснул пополам, и она будто повисла над пропастью, не зная, за что ухватиться. Она тряхнула головой, отгоняя хаос. Сейчас не время. Сейчас главное — сын. Больница. Юрка. Всё остальное потом. Ильма, сирена, артефакт. Она разберётся с ней позже. И та получит своё, будь она хоть сиреной, хоть ведьмой, хоть самим духом глубин морских.

Борис говорил при ней, при собственной жене, не стесняясь, не скрывая! Будто она уже и вовсе не имела никакого значения. Будто всё, что было между ними, рассыпалось в пыль, как тот сервиз в гостиной, разбитый в порыве ярости. «Разве он сам мог устроить такой погром?» — мелькнуло в голове. Нет. Не мог. Это её следы, её тень, её проклятая магия!

Машина въехала в город. День был в самом разгаре: солнце висело в зените, обливая улицы жёлтым светом, тени стали короткими, резкими, будто вырезаны ножницами. Здания сомкнулись вокруг, заслоняя горизонт, вывески мелькали за окнами красные, синие, зелёные, сливаясь в размытую мозаику.

— Адрес больницы, — Пётр нарушил молчание. Голос прозвучал ровно, без эмоций. — Насть, скажите адрес.

Она сглотнула, пересохшие губы едва слушались. Слова давались с трудом, будто она проталкивала их:

— Городская клиническая, отделение травматологии. Третий корпус, пятый этаж.

Пётр кивнул, машина свернула на широкую улицу, ведущую к больничному комплексу. Борис молчал, глядя вперёд. Его профиль чётко вырисовывался на фоне мелькающих зданий: жёсткий, неподвижный, будто отлитый из металла. Настя вцепилась в сиденье, но теперь не от нетерпения — от страха. Впереди, за поворотом, уже виднелись белые стены больницы, строгие, безликие, как приговор.

—————————

Ильма топала по колючей траве, та цеплялась за ступни, оставляла тонкие царапины, будто пыталась задержать. Солнце нещадно обжигало кожу уже почти день: его лучи прошивали насквозь, превращали воздух в дрожащую пелену. Зато ветер, резкий, почти ледяной, бил в лицо, обдавал шею и плечи спасительной прохладой.

Она покинула свою маленькую пещеру с рассветом: тогда небо затянули серые тучи, а воздух был густым от утренней сырости. Но к середине дня солнце взмыло в зенит, и теперь оно жалило, будто тысячи раскалённых игл впивались в обнажённую кожу. Равнина вокруг была пустынной: ни единого дерева, ни куста, только бесконечное море колючей травы, колышущееся волнами под порывами ветра. Несколько часов назад ей повезло: на пути встретился ручей. Вода в нём была прозрачной, ледяной. Ильма опустилась на колени, зачерпнула пригоршню и поднесла к губам. Она пила жадно, глотала судорожно, пока горло не начало гореть. Даже когда жажда отступила, всё равно заставляла себя пить — проталкивала воду внутрь, запоминая ощущение холода в горле. Знала, такой роскоши может не встретиться ещё долго. И правда, после ручья на её пути не оказалось ни капли.

Силы таяли. Ноги дрожали, каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Когда идти становилось совсем невмоготу, Ильма опускалась на землю. Садилась прямо в траву, поджав колени к груди, и замирала, прислушиваясь. Вокруг — тишина, лишь ветер свистел в ушах да шелестела трава.

Но в этот раз, когда плечи горели от солнца, а ноги отказывались делать хоть шаг, она снова опустилась на землю и прислушалась. Сначала решила, что мерещится от усталости: звук был далёким, размытым, почти неразличимым. Но он повторился... короткий, отрывистый, но это был человеческий голос! Ильма легла навзничь, раскинула руки, уставилась в ослепительно яркое небо. Облака плыли медленно, будто издевались своей безмятежностью. В горле пересохло, губы потрескались. Она не знала, радоваться или плакать: голос мог быть спасением, а мог и ловушкой. Ветер рванул прядь волос, бросил её на лицо. Ильма не стала убирать. Просто лежала и смотрела вверх, пытаясь понять, откуда именно донёсся звук, и хватит ли у неё сил и смелости дойти туда.

Ближе к закату Ильма наконец выбралась с равнины. Горизонт дрогнул, и впереди открылась низина, а в её центре стоял одинокий, но довольно большой дом. Он выглядел странно: не то заброшенный, не то нарочито неприступный. Забора не было, зато вокруг теснились деревянные постройки: сараи, амбары, навесы с покосившимися крышами. Недалеко бродили животные, большие, с массивными рогами. Они неспешно жевали траву, переступали с ноги на ногу, изредка поднимая головы и поводя ноздрями. Сначала Ильма замерла, вцепившись пальцами в сухой ком земли: твари казались чудовищами из забытых сказок, громоздкими, грозными, с тяжёлым дыханием, разносившимся по низине. Но, приглядевшись, она заметила, как мягко опускаются их веки, как расслабленно покачиваются хвосты. Нет, они не были опасны. Просто огромные, мирные создания, погружённые в своё неторопливое бытие. Рядом, на коротких верёвках, бегали другие, поменьше, с тонкими рожками. Эти двигались беспокойно, дёргались, вскидывали головы при каждом шорохе. Их тревожное меканье доносилось до Ильмы, смешиваясь с жужжанием насекомых и шелестом травы.

Ильма притаилась на склоне, вжалась в землю, стараясь стать частью пейзажа. Взгляд скользил по дому: вот скрипнула дверь, и на крыльцо вышла пожилая женщина. В руках у неё было что‑то тёмное — корзина или мешок. Она остановилась, окинула взглядом двор, поправила платок на голове и неторопливо направилась к одному из сараев. Через несколько минут дверь снова распахнулась вновь, на этот раз с шумом. Выбежали двое детей: мальчик лет семи и девочка помладше. Они засмеялись, запрыгали, начали гоняться друг за другом, поднимая клубы пыли. Их голоса, звонкие, беззаботные, ударили по нервам Ильмы. Она заранее подготовилась: скрутила жгуты из мягкой травы и мха, затолкала их в уши. Без этой защиты звуки человеческой жизни могли бы оглушить, сбить с толку, заставить заставить тело содрогнуться, замереть в панике. Теперь же голоса доносились приглушённо, и она могла сосредоточиться на наблюдении.

Солнце клонилось к горизонту, вытягивая длинные тени. Воздух остывал, но кожа Ильмы всё ещё горела от дневного зноя, а в горле пересохло так, что каждый вдох давался с трудом. Она была совершенно голая, грязная, голодная и не могла сказать этим людям ни единого слова. Любой её шаг навстречу обернулся бы криками, страхом... Они бы увидели её измождённую, чуждую, странную и отшатнулись. Поэтому Ильма ждала. Ждала, пока небо из голубого станет оранжевым, потом багровым, а потом тёмно-синим. Ждала, пока голоса умолкнут, шаги затихнут, окна погаснут одно за другим. Дети убежали в дом, женщина загнала больших рогатых животных в одну из построек, в последний раз обошла двор, проверяя запоры. Свет в окнах мигнул и пропал.

Тьма окутала низину, приглушив очертания построек, сгладив контуры, превратив траву в сплошную тёмную массу. Ильма глубоко вдохнула. Воздух наполнился запахами земли, сена и далёкого дыма из трубы. Теперь тишина была другой: глубокой, всепоглощающей, дающей шанс.

Она поднялась на ноги, размяла затекшие мышцы и сделала первый осторожный шаг вниз по склону. Решение ещё не было принято, но время ожидания истекло. Впереди дом, тепло, возможно, еда. Или новый страх. Она не знала. Но оставаться на склоне больше не имело смысла.

По мере приближения к дому Ильма услышала гулкий собачий лай. Резкий, отрывистый, будто кто‑то хлестнул кнутом по застывшему воздуху. В тот же миг из‑за угла одной из построек вырвался огромный серый пёс. Его шерсть топорщилась, бока вздымались, а глаза сверкали в сумерках. Ильма знала собак, и у Марата, и у Петра во дворе они были, грозные, но понятные в своих повадках. Она усвоила главное: страх и паника худшие союзники. Убегать, значит подписать себе приговор. Любое резкое движение, вспышка паники в глазах — и зверь почувствует слабость, бросится без раздумий.

Она опустилась на колени, медленно, плавно, чтобы не спровоцировать атаку. Теперь они оказались почти одного роста — человек и зверь, разделённые несколькими шагами напряжённого молчания. Ильма опустила взгляд, избегая прямого контакта глаз: знала, что для пса это вызов. Она замерла, почти перестала дышать, чувствуя, как под кожей пульсирует кровь, а в ушах отдаётся глухое биение сердца. На всякий случай она приготовилась изменить пространство: едва заметное усилие воли, и мир вокруг дрогнет, исказится, откроет лазейку для спасения. Но в глубине души она была почти уверена, что нападения не будет.

Пёс подбежал ближе и замер шагах в трёх. Его ноздри затрепетали, втягивая воздух. Он принюхивался долго, тщательно, будто пытался разобрать её на составные части — запах сухой травы, пыли, чего‑то дикого, неуловимо чужого. В его взгляде читалось замешательство: он не мог классифицировать эту фигуру перед собой. Затем сделал шаг вперёд, осторожно, с едва заметным колебанием. Ещё один. Ильма не шевелилась, позволяя ему взять инициативу. Наконец, нос пса коснулся её плеча, холодный, влажный, неожиданно деликатный. Этого короткого контакта хватило. Ильма закрыла глаза и послала мысленный импульс — не словами, а образами: дорога, усталость, жажда, поиск укрытия. Она показала ему свою уязвимость без унижения, свою нужду без мольбы. Это был язык, понятный не только людям.

Пёс замер на мгновение, будто прислушиваясь к чему‑то внутри себя. Затем его хвост дрогнул, сначала неуверенно, потом всё энергичнее. Он сделал шаг ближе и лизнул её в лицо своим огромным мокрым языком, влажно и шумно. От неожиданности Ильма чуть не отшатнулась, но сдержалась. Вместо этого она осторожно подняла руку и коснулась жёсткой шерсти на его загривке. Пёс отступил на шаг, сел, склонил голову набок, будто говоря: «Ты не угроза. Ты — часть мира». В его глазах больше не было настороженности, только любопытство и, возможно, зарождающееся доверие. Ильма выдохнула, впервые за долгое время ощутив, как напряжение покидает мышцы. Она медленно поднялась с колен, отряхнула ладони от земли и травы. Пёс встал рядом, ткнулся носом в её бедро, словно приглашая следовать за ним. Ветер принёс запах дыма и печёного хлеба. Ильма сделала шаг вперёд, пёс двинулся рядом, задавая направление.

Ильма подошла к дому. Глаза уже привыкли к ночной темноте, очертания предметов проступали размытыми силуэтами, но детали угадывались всё чётче. Первое, что бросилось в глаза, это ковшик с водой на приступке возле крыльца. Он тускло поблескивал в свете ущербной луны, будто подмигивал ей, обещая спасение. Она шагнула ближе, протянула руки. Пальцы сомкнулись на деревянной ручке. Ильма подняла ковшик, поднесла к губам и начала жадно пить. Вода была чуть тёплой, с лёгким привкусом дерева, но для неё она казалась самой вкусной, кристальной, самой чистой на свете. Ильма пила, пока не осушила ковшик до дна, пока последние капли не скатились по подбородку, оставляя влажную дорожку. Она поставила пустой ковшик обратно, тот глухо стукнулся о ступеньку, и на мгновение замерла, прислушиваясь к себе. В горле больше не першило, язык не прилипал к нёбу, а внутри разливалась блаженная прохлада.

Пройдя чуть дальше, Ильма заметила старый халат, висевший на жерди у стены. Ткань выглядела грубой, местами протёртой, но это было настоящее спасение. Она стянула его, накинула на плечи, запахнула полы. Халат пах дымом и сушёными травами, запахом дома, которого у неё давно не было.

Чуть дальше на верёвке обнаружилась вяленая рыба. Ильма сорвала одну рыбину с жадностью, граничащей с отчаянием. Шкурка была плотной, чуть липкой на ощупь, а мякоть упругой, податливой. Она отщипнула кусочек и сунула в рот. Вкус взорвался на языке: солоноватый, насыщенный, с лёгкой сладостью и дымным оттенком. Мясо таяло на языке. Каждый кусочек казался чудом: он наполнял силой, прогонял головокружение, возвращал ощущение реальности. Ильма ела, почти не жуя, глотала торопливо, но с каким‑то первобытным наслаждением, будто впервые за много дней поняла, что жива. Потом она прошла в одну из построек. Здесь было ещё темнее, тьма сгустилась, словно живое существо, обступила со всех сторон. Ильма замерла на пороге, затаила дыхание. В следующий миг отшатнулась, испуганно втянув воздух: в загонах лежали те самые большие рогатые животные, их дыхание звучало размеренно, тяжело, а в углу темнела огромная куча сена — рыхлая, пахучая, обещающая покой.

Ильма постояла немного, отдышалась, прислушиваясь к мерному дыханию животных. Постепенно страх отступил. Она сделала несколько осторожных шагов, ощупывая пространство перед собой, и подошла к куче сена. Уселась, утонув в мягкой, колючей массе, и снова принялась есть вяленую рыбу. Каждый глоток дарил новое ощущение, не просто насыщение, а возвращение к жизни. Пёс, который всё это время неотступно следовал за ней, подошёл ближе и улёгся рядом. Его бок слегка вздымался от дыхания, от него шло ровное, успокаивающее тепло. Ильма предложила ему кусочек рыбы, но тот лишь фыркнул, отвернулся, будто давая понять: «Это твоё, я здесь не ради еды». Она пожала плечами и продолжила есть, пока от рыбины не остались одни косточки. Аккуратно отложила их в сторону, отряхнула ладони, разгладила складки халата. Затем подвинулась ближе к псу, прижавшись к его тёплому боку. Шерсть под пальцами была жёсткой, но такой живой, такой настоящей. Ильма закрыла глаза. Шум ночного мира: далёкое уханье совы, шорох травы, дыхание пса рядом слилось в колыбельную. Напряжение начало рассасываться, мышцы расслабились, и вскоре она заснула.

Ильма открыла глаза резко, будто её толкнули. Причина пробуждения была осязаемой — волнение пса. Оно вибрировало в воздухе, проникало под кожу. Было ещё темно, но темнота уже не была глухой, беспросветной, она приобрела сероватый оттенок, стала прозрачной, как дымчатое стекло. Предрассветный час растягивал тени, делал очертания предметов зыбкими, обманчивыми. Пёс сидел напротив загона с одним из больших рогатых животных. Его уши были настороженно приподняты, а хвост замер в неподвижности. От него исходила тревога, негромкая, но настойчивая, она била в пространство волнами: то накатывала плотной, давящей массой, то ослабевала, оставляя после себя лишь лёгкое покалывание в затылке. Ильма выползла из стога сена, ощущая, как солома цепляется за ткань халата, как холодные капли росы просачиваются сквозь грубую ткань на кожу. Она присела рядом с собакой на корточки, опустив ладонь на грубую шерсть. Мысленно задала вопрос: «Что случилось?» Не словами, а ощущениями, сгустками образов и эмоций. Слова пёс, конечно, понимал многие, но выстраивать из них логические цепочки не умел, он был животным, а не человеком. Зато, в отличие от человека, он замечательно считывал эмоции, мыслил не цепочками воспоминаний и прогнозов, а яркими, чёткими образами настоящего. Пес ответил ей картинкой. Статичной, слегка размытой по краям, но предельно ясной. В центре — животное, которое хозяйка называла словом «корова». Оно стояло в загоне, склонив голову, а в боку зияла рана, пропоротая железной палкой, воспалённая, с неровными краями. Вокруг запах гнили, слабый, но отчётливый. Пёс передал не только вид, но и ощущение: боль, тупую, тянущую, которая не даёт нормально дышать, двигаться, даже стоять спокойно. Животное страдало. И, скорее всего, скоро перестанет быть, это чувствовалось в самой структуре образа, в его тусклых, блёклых тонах.

Ильма встала с корточек, разминая затекшие ноги. Подошла к стенке загона, вглядываясь в полутьму. Глаза уже привыкли к слабому свету, и теперь она могла различить очертания животных, их медленные, ленивые движения. Одно из рогатых созданий стояло боком, опустив голову почти до земли. Ильма прищурилась, напрягая зрение. Да, действительно: на боку виднелась красно-зелёная язва, воспалённая, покрытая коркой засохшей жидкости. Рана выглядела старой, запущенной, края припухли, вокруг проступила желтоватая слизь. Воздух наполнился слабым, но противным запахом разложения, едва уловимым, но от этого ещё более тревожным. Она прислонилась лбом к деревянным планкам загона, чувствуя их шершавую поверхность, холод утреннего дерева. Пёс подошёл ближе. Ильма опустила ладонь на его голову, слегка погладила между ушами. Животное в загоне тяжело вздохнуло, переступило с ноги на ногу. Где-то вдалеке закричала птица — первый крик наступающего дня. Небо на востоке уже начало светлеть, наливаться бледно-розовым светом. Тени укорачивались, мир обретал чёткость, а проблема — очертания, требующие решения.

Долго раздумывать Ильма не стала. Зверюгу нужно было спасать и немедленно, пока жизнь не вытекла из неё каплей за каплей, как вода из треснувшего кувшина. Она повернулась к псу, сосредоточилась и передала мысленный образ, чёткий, ясный: «Оставайся на месте. Что бы ни произошло, сиди и жди. Спокойно, без суеты».

Пёс напрягся всем телом, мышцы под шерстью окаменели, уши чуть дрогнули, но он подчинился. Именно подчинился, а не послушался: в его позе читалась не покорность, а осознанное решение довериться. Он отошёл ближе к выходу из сарая, уселся на земляной пол и уставился на Ильму не мигая, будто пытался запомнить каждое её движение.

Ильма вернулась к куче сена в углу, опустилась на колени, расправила плечи и опустила ладони на холодную, влажную землю. Пальцы ощутили шероховатость мелких камешков, впившихся в глину, и едва заметную вибрацию, будто сама почва затаила дыхание. Спустя миг мир дрогнул. Воздух загустел, заискрил, пространство исказилось, словно кто-то смял его, как лист пергамента, а потом расправил. Резко запахло озоном, острым, металлическим, будто после удара молнии. Ильма удерживала изменённое состояние долго, десять бесконечных минут, отсчитывая их по биению крови в висках. Она не знала, сколько времени нужно такому большому животному, как эта несчастная «корова», чтобы исцелиться, но отступать было нельзя.

Пес малость обалдел от происходящего. Теперь он сидел не потому, что подчинился, а потому, что его сковал страх, настоящий, первобытный. Он замер, едва дыша, боясь пошевелиться, будто любое движение могло разрушить хрупкий баланс мира. Шерсть на загривке встала дыбом, а глаза расширились, отражая пляшущие тени от редких лучей рассвета, пробивавшихся сквозь щели в стенах. Когда Ильма отпустила пространство, оно вернулось в своё первоначальное положение с тихим вздохом, будто выдохнуло с облегчением. Пёс с шумом фыркнул, встряхнулся и с опаской подошёл к девушке. Ткнулся носом ей в живот. Тёплый, влажный контакт вернул её в реальность. Ильма уловила его состояние: смесь тревоги, любопытства и робкого восхищения. Мысленный вопрос пса донёсся до неё, как дуновение ветра: «Что сейчас было?» Она ответила, что «корова» теперь должна быть здорова. Но призналась, что сама не осмеливается подойти, чтобы проверить. Пёс развернулся, подошёл к вольеру и повёл носом, принюхиваясь. Ильма приблизилась, положила ладонь ему на голову: жёсткая шерсть под пальцами, ровное тепло тела. Спустя минуту пёс показал ей картинку: та же статичная, слегка размытая, но теперь совершенно иная. «Корова» стояла прямо, голова поднята, бок гладкий, без язвы. Здоровая, полная жизни.

Ильма почувствовала, как внутри что‑то расслабилось, будто туго натянутая струна наконец ослабла. Она очень обрадовалась, у неё получилось помочь! Животных этого мира она ещё никогда не лечила, и эта большая рогатая тварь была первой. Удовлетворённо вздохнув, девушка вернулась на сено. Пёс улёгся рядом, прижался боком. Его дыхание стало ровным, размеренным. Ильма закрыла глаза, вслушиваясь в утренние звуки: мычание скота, шорох соломы, стук капель росы, падающих с крыши. Мир снова стал привычным.

Ильма сидела, обхватив колени руками, и раздумывала, как ей поступить дальше. Ладонь машинально перебирала жёсткую шерсть собаки, ритмичное движение успокаивало, создавало иллюзию порядка в хаосе мыслей. Мысли накатывали, как волны на пустынный берег: одна за другой, с разной силой, оставляя после себя липкий осадок тревоги. Где она находится, Ильма не знала. Единственным вариантом было постучать в дверь дома, массивную, тёмную, с облупившейся краской у нижней доски. Но как общаться с хозяевами? Что сказать? Правду? Но кто ей поверит? Ложь? Но какую? И главное, как донести хоть что‑то без слов? Мысленно? Они испугаются и в лучшем случае выгонят её, в худшем… О худшем думать не хотелось: воображение услужливо подкидывало картины: крики, угрозы, запертые двери, отчаянный бег в неизвестность...

Как объяснить, что она взяла их одежду и еду, не спросив? Пальцы сжались, сминая шерсть пса. Просто уйти? Но куда? В какую сторону двигаться? Все направления казались одинаково чужими, одинаково опасными. На глаза навернулись слёзы от острой, давящей безвыходности. Они застилали взгляд, превращая дом напротив в размытое пятно с тёмными провалами окон.

Пёс, который всё это время слышал её мысли, слегка привстал. Его уши настороженно дёрнулись, а глаза, тёмные и внимательные, впились в её лицо. В сознании Ильмы возник вопрос, чёткий, ясный, почти слышный: «Что именно ты ищешь?» Она сосредоточилась и показала ему образ: пристань, большие железные лодки, покачивающиеся на воде, рыбацкий посёлок с домами, тесно прижатыми друг к другу, крики чаек. Пёс замер, впитывая детали, а затем попросил показать запахи этого места. Ильма передала: солёный бриз, прогорклый запах рыбы, дым от костров, прелость водорослей у кромки воды. Пёс коротко фыркнул, это означало понимание. «Я знаю, где это, — образно появилось в её сознании. — Довольно далеко, но я был там. Найти не составит труда».

Ильма посмотрела на него с нарастающим ожиданием. Надежда, тонкая и хрупкая, как паутинка, зародилась внутри, вытесняя отчаяние. Пёс встал, потянулся, выгибая спину, подошёл к двери стайки и обернулся. Его взгляд был прямым, почти человеческим: «Что ты сидишь? Пошли».

Ильма вскочила так резко, что закружилась голова. Ноги слегка дрожали, но она сделала шаг вперёд, потом ещё один. Перед тем как покинуть двор, остановилась у верёвки с вяленой рыбой. Рука сама потянулась, сорвала одну рыбину — ту самую, с плотной кожицей и запахом дыма. Снова брать чужое было неудобно, стыдно, но голод уже давал о себе знать. Она сунула рыбу в карман халата, чувствуя, как жёсткие края упираются в кожу.

Они покинули территорию двора. Ильма обернулась в последний раз. Дом смотрел на неё тёмными окнами, не враждебно, но отстранённо, будто уже забыл о её присутствии. Ветер растрепал волосы, и она поправила их машинально, не отрывая взгляда от этого места, где впервые за долгое время почувствовала хоть каплю безопасности. Пёс ткнул её носом в бедро, мягко, но настойчиво. Она вздохнула, кивнула сама себе и пошла вперёд, следом за собакой, в сторону далёкой пристани, туда, где её ждёт Борис. Воздух стал свежее, пахнул влагой и обещанием чего‑то нового. Шаги звучали уверенно, хотя внутри всё ещё дрожало от неопределённости. Впереди ждала дорога. Длинная, неизвестная, но теперь не одинокая...

... Они с псом топали целый день, шаг за шагом, сквозь густую пелену усталости, что оседала на плечах тяжёлым грузом. Солнце ползло по небу, то припекая нещадно, то прячась за рваные облака, а тени под ногами то укорачивались до крошечных чёрных клякс, то вытягивались, как измождённые существа, цепляющиеся за землю. Время от времени Ильма просила остановиться, её ноги, измученные долгой дорогой, гудели так, будто в каждую вбили по дюжине раскалённых гвоздей. Пёс мог идти долго и без остановок: большой, сильный, с ровной поступью, он словно не знал усталости. Но Ильма отставала, спотыкалась о корни, скользила на россыпях мелких камней. Она опускалась на землю, прислонялась спиной к стволу дерева или валуну, закрывала глаза и слушала, как кровь стучит в висках... раз-раз-раз, отсчитывая мгновения передышки.

Вяленую рыбу она экономила: отщипывала крошечные кусочки, растягивала каждый на минуту, смакуя солоноватый привкус и плотную текстуру. Мясо отдавало дымом и морем, далёким, почти забытым воспоминанием о пристани, к которой они шли. Два раза пёс выводил её к ручью. Вода бежала по камням с тихим, успокаивающим журчанием. Ильма опускалась на колени, зачерпывала ладонями прозрачную влагу, пила жадно, пока не начинало ломить зубы. Пёс стоял рядом, потом тоже наклонялся, лакал, разбрызгивая капли вокруг. В эти минуты мир сужался до звука воды, запаха влажной земли и травы, ощущения прохлады, стекающей по горлу.

Когда солнце стояло в зените, Ильма нашла укромное место под раскидистым дубом. Кора дерева была шершавой, в трещинах, покрытых лишайником; она прислонилась к ней спиной, чувствуя, как жёсткие выступы впиваются в кожу. Пёс на некоторое время пропал, она услышала лишь шорох кустов да хлопанье крыльев где‑то в вышине. Вскоре он вернулся, держа в пасти какую‑то птицу: тушку с тусклым оперением, ещё тёплую. Предложил угощение Ильме. Она покачала головой, с трудом сдержав порыв реанимировать добычу. «Собака — хищник, — твердила она себе, глядя, как пёс принимается за трапезу. — Это нормально. Это часть мира». Она отвернулась, вслушиваясь в хруст костей и тихое урчание пса. Воздух пах землёй, листьями, птичьей кровью... резкий, животный запах, от которого подступала тошнота. Но она заставила себя дышать ровно, смотреть вдаль, на игру света и тени в кронах деревьев.

К посёлку они вышли, когда солнце уже почти село. Оно висело над горизонтом, огромный оранжевый шар, подсвечивающий облака багровыми и розовыми полосами. Ильма издали узнала очертания знакомых домов: низкие, приземистые, с крышами, поросшими мхом. Ближе других, на отшибе, возвышались старая колокольня с покосившимся сводом и дом деда Марата — тёмный, массивный, с окнами, похожими на прищуренные глаза. Ильма облегчённо опустилась на землю. Ноги дрожали, спина болела, в горле пересохло, но внутри разливалась волна облегчения. Они дошли! Она хотела поблагодарить пса, повернулась к нему, но тот лишь посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом, махнул хвостом и бесшумно скрылся в чаще. Ветви сомкнулись за ним, словно его и не было.

«Ну да… — вяло прошелестела мысль в голове. — Животное не приемлет благодарности. Для него каждое действие естественно, как вода или воздух… Кому придёт в голову благодарить за воздух?» Она осталась сидеть на земле, глядя в ту сторону, куда ушёл пёс. Ветер шевелил волосы, приносил запахи дыма, рыбы, далёкого моря. Тени удлинились, небо стало тёмно-синим, а первые звёзды проступили, как серебряные гвозди, вбитые в купол мира. Ильма поднялась, поправила халат, запахнула его плотнее и сделала первый шаг к дому деда Марата.

—————————

Настя расхаживала по квартире взад‑вперёд, оставляя за собой почти осязаемый след беспокойства. Шаги то ускорялись, то замирали, она будто пыталась поймать какую-то важную мысль, но та всё время ускользала. В очередной раз она появилась на кухне, достала из холодильника тарелку с нарезанными апельсинами и понесла в гостиную, где на мягком кожаном диване устроился Юрка. Его правая рука была аккуратно зафиксирована современным ортезом, тот плотно облегал плечо и предплечье, создавая ощущение надёжной опоры. Взгляд Юрки был прикован к экрану: там мелькали кадры любимого сериала, но время от времени его лицо искажала короткая гримаса, воспоминание о недавнем происшествии всплывало из памяти, цепляло за нервы. Боль, впрочем, уже отступала: стараниями врачей она постепенно растворялась в спокойствии, уступая место облегчению.

На кухне напротив Бориса за столом сидел Пётр. Перед ними стояли пузатые кружки с разливным пивом, на тарелке горкой лежали разномастные солёные орешки и чипсы, всё то, что Пётр набрал в супермаркете, чтобы скрасить вечер. Воздух наполнял слабый запах хмеля и специй, смешиваясь с ароматом закусок. В посёлок они решили возвращаться завтра ближе к вечеру, а пока можно было немного расслабиться, отпустить напряжение последних дней.

Врачи успокоили: у Юры всего лишь перелом ключицы. Его обкололи обезболивающим, нацепили ортез, взяли анализы «на всякий пожарный» и с миром отпустили домой. Настя суетилась возле него, то поправляла подушку, то предлагала воды, то вздыхала, бросая на сына тревожные взгляды. Борис и Пётр тем временем молча пили пиво, изредка перебрасываясь короткими фразами. Пётр грыз чипсы, хрустя ими чуть громче обычного, а Настя замерла в дверях кухни, прислушиваясь к тишине, нарушаемой лишь звуками сериала из гостиной. В этот момент телефон Бориса ожил. Резкий, настойчивый звонок разорвал беспокойную атмосферу. Он ответил не глядя, машинально поднеся аппарат к уху. На том конце провода раздался голос Марата, короткий, без предисловий:

— Ильма вернулась.

Борис подскочил на стуле, будто его ударило током.

— Я сейчас приеду! — выкрикнул он слишком громко, почти срываясь на крик.

— Не стоит сейчас, — тихо, но твёрдо ответил дед. — Пусть в себя придёт. Она едва живая. Отмыл её, накормил, спит сейчас. Завтра приезжай.

Марат отключился. Борис ещё несколько секунд смотрел на потухший экран, будто надеялся, что разговор продолжится. Потом медленно поднял взгляд на Петра.

— Ильма вернулась… — проговорил он. На его лице появилась улыбка, не сдержанная, не взрослая, а какая-то мальчишеская, почти детская, с нотками неверия и восторга. Он залпом осушил кружку пива, шумно выдохнул и откинулся на спинку стула, будто с плеч свалилась невообразимая тяжесть.

Пётр провёл рукой по волосам и слегка кивнул, словно подтверждая что-то для себя. В дверях кухни всё также молча стояла Настя. Она смотрела на мужа, и в её глазах читалось не просто любопытство, там мелькнуло что-то большее: ожидание, едва уловимая радость и пугающая терпимость.

Продолжение следует...

Автор: Сен Листт.