– Кристина, мне плохо. Очень плохо.
В трубке играла музыка. Где-то рядом звенели вилки. Дочь сказала «подожди», и я услышала, как она встаёт, отодвигает стул. Потом шум стих. Значит, вышла в коридор или на улицу.
– Мам, что случилось?
Я сидела на кровати, опираясь лбом о стену. Градусник лежал у меня на одеяле, ртуть застыла на тридцати девяти и восьми. Я смотрела на него последние пять минут и не могла поверить. Тридцать девять и восемь бывает у детей, не у меня. Я дышала коротко, с присвистом. Каждый вдох скрипел где-то внутри груди, как старая дверь. Я знала этот звук, я тридцать лет проработала медсестрой в поликлинике, у меня был стаж до нынешних пятидесяти шести. Пневмония. Не обязательно. Но очень возможно.
Врач был утром. Пришёл по вызову, послушал, выстукал пальцами спину, выписал рецепт, сказал «антибиотик строго семь дней, иначе на скорой поедем» и ушёл. Антибиотик – три тысячи рублей. Ровно три. Рецепт я держала в руке уже три часа, с двух дня, и не могла дойти до аптеки. До аптеки – два двора и светофор. А у меня ноги подгибались у самой кровати. Я попробовала пройти до кухни – закружилась голова так, что я схватилась за косяк и постояла. До кухни дошла. До аптеки – не дойду.
В пять часов я подумала: надо позвонить Кристине. В шесть подумала: рано, она на работе. В семь я набрала номер.
– Я болею, – сказала я. – Воспаление лёгких, наверное. Врач сказал, без антибиотика никак. Попрошу соседку сходить, но у меня на карте пусто. Мне надо три тысячи. Дочь, переведи, пожалуйста. Я с пенсии отдам двенадцатого.
– Мам. – Она сразу перебила. – Мам, у нас нет денег. Всё под расчёт. Ты же знаешь, как нам тяжело. Квартира, кредит за машину, платежи каждый месяц на всю зарплату.
Взносов у них не было. Кредит за машину Артём платил четвёртый год, но не за новую – за старую, которую они взяли в восемнадцатом. Я знала каждую цифру. Я же сама эти цифры закрывала.
– Кристина, я тебя не прошу подарить. Переведи. Я отдам с пенсии двенадцатого.
– Мам, ну ты пойми. У меня на карте двести рублей. У Артёма – минус. Я тебе перезвоню завтра, хорошо? Мне очень неудобно сейчас.
В трубке снова стало слышно музыку. Потом мужской голос сказал «девушка, я вам вынесу» – и дочь коротко засмеялась, уже не мне. Трубка щёлкнула. Разговор кончился.
Я осталась с телефоном в руке. Тикали настенные часы. Семь вечера. В прихожей горела лампочка на сорок ватт – тусклая, жёлтая. Я её не меняла с весны, хотя муж всегда ставил на сто. Мужа не было с пятнадцатого года. Я экономила.
Я легла на спину и закрыла глаза. Кашель пошёл сухой, глубокий. Я знала этот кашель. Так кашляла Валентина с третьего этажа прошлой зимой – её потом отвезли на скорой и положили на две недели. Я шептала вслух, без голоса: «Надо встать. Надо в аптеку. Надо». И не вставала. У меня не было сил на «надо».
Потом я взяла телефон и открыла ленту. Это была привычка – я подписана на девочку подруги, Маринину Полину, она поёт в церковном хоре, выкладывает каждое выступление. Листала фотографии, чтобы не думать. Полина у алтаря, Полина в платке. И вдруг – дочь. Восьмого числа, сегодня. Фотография.
Красивая тарелка, сервировка на двоих. Тёмное дерево стола. Артём напротив, улыбается прямо в камеру. У Кристины в руке бокал, она его держит высоко, как в рекламе. Красное. Суши на переднем плане, много, штук двадцать. Ещё какой-то салат. Подпись: «с любимым, наконец-то выбрались после тяжёлой недели». Время публикации – двадцать минут назад. Восемь часов вечера. Ровно через час после нашего звонка.
Я смотрела на экран и не отводила глаз. У меня не дрожали руки и не щипало в глазах. Ничего не было. Только очень тихо внутри. Так тихо, будто из меня вынули что-то и не положили обратно. Под фотографией – лайки. Семнадцать. И комментарий подруги: «Красотка, ты это заслужила».
Я болею уже третьи сутки, они знают. Она сказала «у меня на карте двести рублей». Может быть, и правда. Может быть, Артём всё это оплатил. Или карта, или кто-то их пригласил. Всё это не имело значения. Значение имело одно: у них был час, чтобы найти мне три тысячи. Они не искали. Они ужинали.
Я открыла записную книжку. Старая, в коричневой обложке, я туда записывала всех с девяностых. На букве «К» – «Кристина дочь». Шесть цифр мобильного. Я взяла ручку. И зачеркнула. Не резко – аккуратно, двумя линиями крест-накрест. Как зачёркивают в бюджете расход, которого больше не будет.
Потом набрала Валентину. Она жила на третьем. Семьдесят лет. Вдова. Пенсия чуть больше моей.
– Валентина Ивановна, простите, что поздно. Вы не могли бы спуститься. У меня температура, в аптеку не дойти. Три тысячи рублей. Я с пенсии отдам.
– Ниночка, ты что молчала? Я сейчас спущусь. У меня есть. Лежи, не вставай.
Через двадцать минут она стояла у меня в прихожей. В сером платке и в тапочках с пятном от зелёнки. С моим рецептом и с чеком на три тысячи двести сорок рублей – ещё добавила на морс и мёд. Я не плакала при ней. Она тоже. Сняла с меня одеяло, потрогала лоб, налила чай и сказала:
– Сейчас выпей чай с мёдом, а потом антибиотик. Завтра с утра зайду, проверю, как ты.
Когда она ушла, я легла на подушку и посмотрела в потолок. Мне было страшно и плохо. И – совсем странно – немного легче. Будто я уже что-то сделала.
Через неделю дочь придёт сама. Я это знала так же точно, как то, что температура у меня сейчас не меньше тридцати девяти. Придёт – потому что ей что-то понадобится. А я буду готова.
***
Утро пришло серое. Валентина постучала ровно в восемь – принесла банку с бульоном, завёрнутую в полотенце, и пачку лимонов. Я приподнялась на локте.
– Температура?
– Тридцать восемь и два.
– Хорошо. Пей бульон.
Она присела на табуретку у кровати – свою, которую вчера принесла из своей квартиры. В её семьдесят наклоняться тяжело. В моих пятьдесят шесть – тоже.
– Дочь звонила? – спросила она тихо.
Я помотала головой.
Валентина не стала расспрашивать. Налила мне чай, положила две ложки мёда, размешала медленно, ровно. Встала и сказала:
– Зайду вечером. Если что – стучи по батарее. Я услышу.
Она ушла, а я лежала и смотрела в окно. За окном начало октября. На балконе напротив кто-то развешивал бельё. Обычное утро. Утро моей жизни – когда всё вроде бы тихо, а внутри всё меняется.
Я думала о дочери.
В восемнадцатом году Кристина вышла замуж. Ей было двадцать два, Артёму – двадцать четыре. Свадьбу я оплатила почти полностью – триста тысяч, которые копила на новую кухню. Кухню не сделала, у меня до сих пор кривой шкафчик над раковиной и дверца висит на одной петле. Ничего, сказала я тогда, дочь раз в жизни замуж выходит. Кристина была в белом платье, которое я же и выбирала с ней у подруги портнихи, со скидкой тридцать процентов. На фотографиях со свадьбы я стою сбоку, рядом с братом мамы Артёма. Меня на центральных фото почти нет, потому что главная фотосессия была с родителями жениха – те подарили молодым сто тысяч и оказались в центре.
Потом начались переводы. Первый – через месяц после свадьбы. «Мам, на квартиру не хватает десяти». Я перевела десять. Потом пятнадцать. Потом «Мам, Артёму на машину на первый взнос, мы потом отдадим». Двадцать пять тысяч. Они «потом отдали» ровно ноль. В двадцатом году, когда ковид, – «Мам, Артёма сократили, нам не на что жить». Сократили его на месяц, а помощь растянулась на девять месяцев по двадцать тысяч. Сто восемьдесят тысяч одним только ковидным кусочком. Я работала тогда ещё на две ставки в поликлинике и считала, что моя дочь голодает. В двадцать первом году – «Мам, у нас с Артёмом планы на ребёнка, нам бы копить, но сейчас туго». Я не считала никогда. Это была дочь. Я отдавала – и всё. Ребёнка у них, кстати, так и не появилось.
Приезжали ко мне раза три в год. На Новый год – на час, с тортом за четыреста рублей. На мой день рождения – с цветами и открыткой, никогда с продуктами, никогда помочь по хозяйству. На какой-нибудь долгий праздник, если дача – Артём подвозил на машине. Я ему платила на бензин. Знала, что он неловко себя чувствует, давала за рейс пятьсот-тысячу, «возьми, тебе ведь крюк». Он брал. Всегда.
На четвёртый день я встала. Температура была тридцать шесть и девять. Врач приходил накануне, снова послушал, сказал «молодец, антибиотик держит, ещё пять дней без пропусков». На вопрос, откуда я брала лекарство, я сказала – соседка. Он кивнул, он знал мой район. Я его встретила с морсом Валентины Ивановны.
Я добрела до кухни, взяла тетрадь в клетку – ту, в которой я лет десять записываю коммуналку и ремонты. Открыла новую страницу. Сверху написала: «Кристина. Две тысячи восемнадцатый – две тысячи двадцать четвёртый».
И начала считать.
Первый взнос за машину – двадцать пять. «На квартиру не хватает» по пятнадцать-двадцать, почти каждый месяц – пусть в среднем пятнадцать. В год это сто восемьдесят. За шесть лет – миллион восемьдесят. Плюс разовые: триста на свадьбу. Плюс подарки. На Новый год – по десять, на день рождения – по пять, на их годовщину – по пять. Двадцать умножить на шесть – сто двадцать.
Я считала на калькуляторе, потому что в голове боялась ошибиться. Миллион восемьдесят плюс сто двадцать – миллион двести. Со свадьбой – миллион пятьсот.
Я смотрела на цифру и не чувствовала ничего. Ни обиды, ни злости. Будто я всю жизнь считала, что у меня на счету десять рублей, а оказалось – миллион, и этот миллион я отдала тому, кто в ответ на три тысячи сказал: «Всё под расчёт».
Миллион двести тысяч.
В пересчёте на их ужин – это четыреста тарелок суши по три тысячи. Это их еда каждый вечер в ресторане целый год и три месяца. Это кредит на новую машину. Это плитка в ванную им и ещё одной семье.
А у меня в прихожей – лампочка на сорок ватт.
Я закрыла тетрадь и положила её на полку. Руки уже не дрожали. Я дышала свободно. Может быть, потому что антибиотик сработал. А может, потому что я первый раз за шесть лет прямо сказала себе: ничего этого больше не будет.
Никогда.
Вечером зашла Валентина Ивановна. Принесла творог и баночку облепихи с дачи своего брата. Села напротив. Я налила ей чай.
– Ты ж улыбаешься сегодня, Нин, – сказала она.
– Я решила одну вещь.
– Какую?
Я подумала, стоит ли говорить. И сказала – потому что больше некому. Сестра в другом городе, с мужем которой я не разговариваю с похорон мамы. А Валентина Ивановна — она не просто соседка. Она единственная, кто пришёл.
– Я не буду больше помогать Кристине. Никогда. Ни рубля.
Валентина Ивановна отставила чашку. Смотрела на меня долго. Она немолодая, ей семьдесят, она всё видит.
– Ты уверена?
– Я посчитала, сколько отдала им за шесть лет. Миллион двести. А когда мне самой понадобилось три тысячи – она ела суши.
Валентина помолчала. Потом сказала:
– А если заболеет? Если с ней что?
– Если заболеет – помогу как соседу. Но денег на рестораны и айфоны у меня больше нет.
Она кивнула. Не сказала «правильно», не сказала «неправильно». Она знала, как это бывает. У неё сын в Питере, приезжал последний раз три года назад, на похороны отца, и улетел на следующий день, потому что «работа». Деньгами помогал когда-то, потом перестал. Она живёт на свою пенсию в двадцать семь тысяч и считает каждый рубль.
– Тогда готовься, – сказала она. – Придут. И скоро.
– Знаю.
Я села на диван и стала ждать. Я не знала, когда, но была уверена – дочь придёт. Не позвонит – приедет. Потому что когда ей нужно, она всегда приезжает. Не с конфетами, не с извинениями, не узнать, живая ли я. За деньгами.
В пятницу вечером зазвонил домофон. В семь часов.
Я подошла к домофону и нажала кнопку.
– Мама, это мы. Открой.
«Мы». Значит, и Артём.
Я нажала «открыть». Вышла в прихожую. Посмотрелась в зеркало. Старый халат, волосы собраны в хвост, лицо ещё бледное. Пусть такой и видят. Я не гостей встречаю.
Лампочка на сорок ватт мигнула и опять загорелась ровно.
***
Они поднимались по лестнице быстро – я слышала шаги. Артём шёл первым. Я открыла дверь до того, как они позвонят, и встала в проёме. Руки в карманах халата.
– Мам! Ты чего такая, – Кристина попыталась улыбнуться. – Мы на минутку.
Артём стоял за её плечом. Куртка новая, чёрная, с капюшоном. Часы на правой руке блестящие. Я на них посмотрела один раз и потом смотрела только на дочь.
– Проходите, – сказала я.
Они прошли. Артём на секунду задержался в прихожей – снял кроссовки, переступил. Кристина – мимо, в комнату. Она вела себя так, будто была у себя. Села в кресло у окна, положила телефон экраном вниз. Новый, шестнадцатая модель, корпус тёмно-синий. Три месяца как купила. Я знала – писала у себя в ленте, с комментариями друзей.
– Чаю? – спросила я.
– Нет, мам, спасибо. Мы быстро. – Кристина прижала руки между коленей. – У нас ЧП. Хозяйка квартиры подняла оплату на десять тысяч. Сказала, что либо платим, либо выезжаем. С первого числа. Нам нужно сегодня перевести десять, чтобы она подождала две недели. А через две недели Артём получит премию.
Она говорила ровно. У неё не было в голосе ни стыда, ни неуверенности. Просьба на десять тысяч у матери, которую неделю назад оставили с температурой тридцать девять, звучала в её устах как просьба подержать сумку у магазина.
Артём молчал. Он смотрел в пол. У него ходили желваки. Значит, всё-таки понимал, что делает.
– Хозяйка правда подняла? – спросила я. – На десять?
– Правда, мам. Она написала.
– Покажи.
Кристина посмотрела на меня, будто не расслышала.
– Что?
– Переписку. С хозяйкой. Где она пишет, что подняла.
Артём коротко взглянул на жену. Кристина открыла телефон – медленно. Листала. Потом сказала:
– Ну там неудобно, там личное что-то. Я словами скажу. Мам, ты что, не веришь мне?
– Не верю, – сказала я.
Это было новое слово между нами. Я его никогда раньше не произносила вслух. Оно повисло в воздухе ровное, круглое, без интонации. Кристина открыла рот и закрыла. Артём перестал смотреть в пол и посмотрел в окно.
– Но даже если подняла, – сказала я, – у меня нет десяти тысяч. У нас нет денег. Всё под расчёт.
Я повторила её фразу медленно. Слово в слово. Не выделяя интонацией – ровно. Пусть услышит.
У неё порозовели щёки. Она поняла сразу.
– Мам, ты что, обиделась за ту неделю? Я же объясняла, у нас тогда правда не было.
– Ты через час фотографировалась в ресторане, Кристина.
– Мам, это был день рождения подруги! Мы её не могли подвести! Мы ей давно обещали!
– Ты мне тоже обещала. Когда я платила за твою свадьбу. Когда я давала вам на первый взнос за машину. Когда я переводила вам по пятнадцать-двадцать тысяч каждый месяц шесть лет подряд.
Я достала тетрадь. Положила на стол перед ней, открытую на нужной странице. Столбик цифр. Итого: один миллион пятьсот тысяч рублей.
Кристина посмотрела на тетрадь. Не взяла. Просто посмотрела. Артём наклонился, прочитал.
– Это что, мам? – тихо спросила она.
– Это сколько я отдала вам с Артёмом за шесть лет. С учётом свадьбы – полтора миллиона. Без – миллион двести. Округлённо.
– Мам, ты считала?
– Не считала. Я считаю сейчас. Первый раз.
У неё задрожали пальцы. Она посмотрела на мужа. Он не поднял глаз.
– Мам, ну зачем ты так жёстко.
– Я вас слушаю, – сказала я. – Десять тысяч на квартиру. У меня этих денег нет. И если бы были – я не дала бы.
– Ты серьёзно?
– Серьёзно.
В комнате стало тихо. За окном проехал автобус – пятьдесят седьмой, я его слышу каждый час, он ходит мимо моего дома.
– Мам, – сказала Кристина, и голос у неё сорвался. – Нам что, на улицу? Ты хочешь, чтобы твоя родная дочь на улицу?
– Вам не на улицу, Кристина. У тебя в руке телефон за сто десять тысяч. У Артёма на руке часы тысяч на сорок. У вас машина. Если вам реально не хватает десяти тысяч – продавайте. Продавайте телефоны, продавайте часы. И платите за свою квартиру сами.
– Мам, ты что несёшь? – она заплакала быстро, как в детстве, когда я отбирала мороженое. – Ты что, с ума сошла? Из-за трёх тысяч?
– Не из-за трёх тысяч, – сказала я. – Из-за шести лет.
Артём первый раз поднял голову. Он смотрел на меня прямо, и в его глазах было что-то похожее на уважение. Потом он встал.
– Кристина, пошли.
– Артём!
– Пошли. Мать сказала.
Она встала рывком, уронила сумочку, подняла. Посмотрела на меня в упор.
– Ты пожалеешь. Когда ты будешь старая и больная – ты вспомнишь этот день.
– Я уже была старая и больная, Кристина. Неделю назад. Ты в этот день ела суши.
Она выскочила из комнаты. Артём шёл за ней. У двери он обернулся.
– Нина Петровна, простите. Я с ней поговорю.
– Не надо. Иди.
Дверь закрылась.
Я села на диван. Руки лежали на коленях. Пальцы не дрожали. В прихожей мигнула лампа на сорок ватт – и загорелась опять ровно.
Я сидела так минут десять. Не вставала. Ничего не делала. Просто дышала. Воздух был лёгкий, будто открыли окно в душной комнате.
Потом я встала и пошла на кухню. Поставила чайник. Достала чашку – одну. Налила себе чай и положила две ложки мёда, как Валентина неделю назад. Размешала медленно.
Это было не счастье. Это было спокойствие. Первое спокойствие за шесть лет. За эту неделю я поняла одну вещь: всё это время я боялась её потерять. И потому отдавала всё, что у меня было. А когда она показала, чего стоит моё здоровье в её глазах, я поняла, что её уже нет. Давно нет. И терять больше нечего.
Но я не радовалась. Где-то внутри тихо болело. Мать всё-таки. Через год я пойму, что эта боль – навсегда. Пока я этого не знала.
***
Прошёл год. Почти ровно год.
Кристина звонит редко, примерно раз в два месяца. Короткие разговоры. «Как ты, мам». «Хорошо, дочь». «Ну ладно, у нас всё нормально, пока». На праздники – открытка в мессенджере, готовая, с картинкой цветов и стандартным поздравлением. Подпись одна на все: «Здоровья, мам». На мой день рождения я заранее знаю, что будет то же самое. Артём не звонит совсем. Раньше он раз в неделю заезжал на своей машине – подвозил меня до дачи, если я просила. Дачу я бросила ещё весной, силы не те. Но теперь, когда я утром иду к магазину, я иногда вижу его на остановке пятьдесят седьмого автобуса. Он стоит с телефоном в руке, как все. Делает вид, что меня не замечает. Или правда не замечает – мы никогда не встречались глазами. Один раз, в феврале, я прошла совсем близко. Он поднял голову, увидел. Опустил голову обратно. Я пошла дальше.
Соседи говорят по-разному.
Валентина Ивановна меня поддерживает. Она старше меня на четырнадцать лет. Знает, как это, когда дети забывают. У неё сын живёт в Питере, приезжает раз в три года. «Правильно сделала, Ниночка, – говорит она. – Пусть работают. У меня пенсия двадцать семь тысяч, и я живу. А у них двое по зарплате – разобраться должны сами».
Но есть и другие. Люда с четвёртого этажа при встрече в подъезде говорит: «Нин, ну ты прости её. Она же дочь». У самой Люды три дочери и восемь внуков, младшая внучка бывает у неё четыре раза в неделю после школы. Ей легко прощать – она в прощении ничего не теряет.
Кристина тоже не молчит. Через общую знакомую, Ирину, я узнала, что дочь рассказывает всем, какая я бессердечная. «Мать отказала мне на квартиру, когда мы с мужем были на грани. Из-за каких-то трёх тысяч. Затаила обиду, ты представляешь? Она всегда была такой, сколько я её помню». Ирина мне это пересказала не со зла – сочувственно. Спросила, что я буду делать. Я сказала: ничего. Не оправдываюсь. Ирина кивнула. Сказала, что три тысячи – это не «какие-то», это лекарство от пневмонии, и что Кристина, видимо, уже сама верит в свою версию. Так бывает.
Телефон у меня тот же, старый самсунг за восемь тысяч. Лампа в прихожей – те же сорок ватт. Пенсия у меня двадцать одна тысяча. Теперь уходит на меня одну – и её хватает. Я купила себе зимнюю куртку, первую за семь лет. Хожу в ней.
Я сплю. Впервые за шесть лет – сплю. Не просыпаюсь ни в три, ни в пять утра. Никто не звонит мне в десять с новой просьбой.
Но вот что я не могу себе объяснить.
У них пока нет детей. Кристине двадцать девять, Артёму тридцать один. Когда-нибудь будут. И это мой единственный шанс на внуков. Других детей у меня нет и не будет. И я не знаю, что случится тогда. Меня пустят? Или Кристина и их будет держать от меня подальше – как наказание, как «мать у вас бессердечная»? Я стараюсь об этом не думать. Но думаю каждый день. Не сплю иногда именно из-за этого. Когда я лежу и представляю, как они везут ребёнка к маме Артёма, а мне не говорят, – вот тогда я встаю, иду на кухню, пью воду. Возвращаюсь. Укладываюсь заново.
В январе я один раз увидела Кристину в магазине «Пятёрочка» в нашем районе. Она приехала к кому-то в гости, наверное. Она стояла у кассы, перед ней – молочные продукты. Увидела меня между рядами. Мы замерли секунды на три. Потом она быстро отвернулась к кассирше и сказала что-то неразборчиво. Я прошла мимо, не подходя. Взяла кефир и сыр. На обратном пути её уже не было.
Так я и живу уже год. В чистой квартире. Без звонков. Без переводов. С Валентиной Ивановной пьём чай по воскресеньям. На новый год будем вдвоём. У неё сын в Питере, у меня дочь в соседнем районе. Поровну.
Правильно я сделала? Или мать не должна бросать своих детей, даже таких?
Лампочка в прихожей горит тускло. Сорок ватт. Я не меняю её на яркую. Экономлю. «Всё под расчёт», – так меня учила дочь.