Телефон зазвонил в одиннадцать ноль две. Я посмотрела на экран и поставила турку обратно на огонь.
– Анечка, не разбудила?
Лидия Петровна спрашивает это каждую неделю. Я каждую неделю отвечаю одинаково.
– Нет, я уже встала.
– Кофе варишь? Ты всегда варишь крепкий.
Я молчу секунду. На плите шипит пенка, край подбирается к носику. Снимаю турку, наливаю в чашку с тонкой трещиной по кромке. Это та самая чашка из свадебного сервиза. Сервиз почти весь побился за восемь лет. Осталось три чашки, два блюдца и сахарница без крышки.
– Варю, – говорю я. – А вы как?
– Да что я. Сижу, в окно смотрю. Голуби опять на карнизе.
Дальше она рассказывает про голубей, про соседку с третьего, про то, что в магазине внизу подняли цену на молоко. Я слушаю и думаю про работу на завтра. Про то, что нужно забрать пуховик из химчистки. Про то, что после развода прошло два года, а её голос в трубке так и остался воскресным.
Кирилл ушёл в апреле. Сказал коротко, по делу, как умел только он: «Я устал, и мы оба устали». Чемодан собрал заранее, документы тоже. Я плакала на кухне, тихо, чтобы соседи не услышали. А Лидия Петровна позвонила через неделю.
– Анечка, ты не пропадай. Ты мне как дочка.
И с тех пор каждое воскресенье. В одиннадцать.
***
Маша спрашивает у меня в офисе, отрываясь от своего салата:
– Ты до сих пор с ней разговариваешь?
– Ну да.
– Зачем?
Я пожимаю плечами. У меня нет ответа, который я согласна произнести вслух. Сказать «жалко её» слишком просто и неправда. Сказать «привычка» звучит как оправдание. Сказать «больше некому» стыдно перед собой.
– Она хорошая, – говорю я. – Не виновата же она, что её сын так.
Маша смотрит на меня поверх кружки.
– Ты сама себе сказку рассказываешь, Ань.
Я не отвечаю. Беру вилкой кусок огурца, и он падает обратно в контейнер.
Вечером в среду звонит Кирилл. Первый раз за полгода.
– Слушай, мать, наверное, тебя достаёт уже. Ты ей скажи, чтобы лекарство своё в районке выписала, не в платной. Я ей повторяю, она не слышит.
Я перекладываю телефон к другому уху.
– Так позвони ей сам и скажи.
В трубке пауза.
– Мне не надо с ней сейчас. У нас, ну, ты помнишь.
Я помню. Они поссорились ещё до нашего развода. Что-то про деньги, про дачу, про то, кто кому что должен. Я тогда стояла в стороне и думала, что это не моё дело.
– Хорошо, – говорю я. – Передам.
И вешаю трубку быстрее, чем нужно.
***
В субботу Лидия Петровна звонит сама, не дожидаясь воскресенья. Голос у неё тонкий, не тот.
– Анечка, у меня кончились капли в нос. И ноги что-то не идут. Если можешь, привези, а?
Я еду. Метро, потом две остановки на автобусе, потом её двор, который я знаю наизусть. Кирилл вырос в этом доме. В первый год нашего брака мы каждое воскресенье ходили к ней на обед. Лифт пахнет тем же, чем десять лет назад: пылью, мокрой собачьей шерстью, чужим супом.
Она открывает в халате. В том самом синем халате с белыми ландышами. На лице у неё растерянность, которая длится одну секунду, а потом сменяется радостью, чуть-чуть слишком яркой.
– Анечка! Ты зашла.
В прихожей пахнет лекарствами и чем-то ещё. Жжёным. Я прохожу на кухню. На плите стоит кастрюля с водой, вода выкипела почти вся, дно почернело. Лидия Петровна идёт за мной, видит и ахает.
– Господи. Я же ставила картошку. Когда ставила-то?
Я молчу. Снимаю кастрюлю, наливаю свежей воды. Она садится на табурет у стены, маленькая, в этом халате, и вдруг говорит:
– Ты сегодня без Кирилла?
Я поворачиваюсь. Смотрю на неё.
– Лидия Петровна, мы с Кириллом два года как.
Она моргает. И через мгновение её лицо становится прежним.
– Конечно. Я знаю. Я что-то задумалась, прости.
Она смеётся, чтобы я тоже засмеялась. Я смеюсь.
***
Я остаюсь у неё до вечера. Она пьёт капли, я делаю ей чай, мы молча смотрим телевизор, где идёт передача про сад. Потом она засыпает в кресле, накрыв ноги пледом.
Я хожу по квартире тихо, как когда-то ходила здесь невесткой. Беру с подоконника лейку, поливаю фиалки. На комоде у неё фотография: мы с Кириллом на их даче, я в платье в горошек, он смеётся, а Лидия Петровна стоит чуть позади и держит миску с клубникой. Я давно забыла, что это снимали.
И тут я замечаю блокнот.
Он лежит на тумбочке у телефона. Маленький, в коричневой клеёнчатой обложке, какие были у учителей в школе. Я бы прошла мимо, но он раскрыт, и почерк у Лидии Петровны крупный, разборчивый. Я сразу вижу своё имя.
– Воскресенье. Анечка. Не забыть спросить, как работа. Сказать про голубей. Сказать про молоко в магазине. Спросить, варит ли кофе. Сказать: ты всегда варишь крепкий.
Я переворачиваю страницу.
– Воскресенье. Анечка. Спросить про работу. Голуби. Соседка с третьего. Спросить про кофе. Не забыть: она пьёт крепкий.
И ещё страницу.
– Анечка. Кофе крепкий. Голуби. Соседка. Не сказать про Кирилла.
Я стою у тумбочки и держу блокнот. У меня ничего не дрожит, ни руки, ни голос, ни что-нибудь внутри. Только тишина в комнате стала плотной, как будто воздух набрал воды.
В кресле спит женщина, которая каждое воскресенье готовится к нашему разговору, как к экзамену. Записывает темы. Чтобы не сбиться. Чтобы не забыть, что мы как будто близкие. Чтобы я не догадалась.
Я кладу блокнот на место, точно как лежал, корешком к стене.
***
Когда Лидия Петровна просыпается, уже темно. Она смотрит на меня, и я вижу: она секунду вспоминает, кто я и почему сижу у неё на кухне. Потом узнаёт.
– Анечка, ты ещё здесь.
– Я ещё здесь.
Она пьёт остывший чай. Я делаю ей бутерброд. Она ест аккуратно, маленькими кусочками, и вдруг говорит:
– А ты знаешь, у Кирюши до тебя была жена. Совсем недолго. Танечка её звали. Я ей тоже звонила первое время. Хорошая девочка была. Потом пропала. Может, замуж вышла. Может, что.
Она говорит это ровно, как про погоду. Я смотрю в свою чашку. Я не знала про Танечку. Кирилл никогда не говорил. И его мать никогда не говорила, до сегодняшнего дня.
– А почему вы ей звонили? – спрашиваю я.
Лидия Петровна смотрит мимо меня, в окно, где уже горят фонари.
– А кому ещё-то. Своим всегда труднее.
Я киваю, как будто понимаю. Я и правда понимаю, но не до конца. Я допиваю чай и собираюсь домой. На пороге она держит меня за рукав, секунду, не больше.
– Ты только не пропадай, – говорит. – Ладно?
– Ладно.
***
Дома я не сразу включаю свет. Сижу в куртке у двери, на тумбочке для обуви, и смотрю в темноту коридора. У меня в голове крутится одна фраза, не её, моя. Своим всегда труднее.
Я набираю Кирилла. Он берёт после пятого гудка, недовольный.
– Ну?
– Слушай. С твоей мамой что-то не так. Она забывает. Сегодня меня спросила, где ты.
– И что?
– И то, что ей нужен врач. И не районка. И не я.
Он молчит. Потом говорит то, что я знала, что он скажет.
– Ань, мы с ней давно не общаемся. Ты сама влезла в это. Я тебя не просил.
– Я не влезла. Она сама звонит.
– Ну так не бери трубку.
Я сижу в коридоре и слушаю короткие гудки. На стене напротив висит зеркало. В нём женщина в куртке, с телефоном в руке, и она не плачет.
Я думаю: вот сейчас. Сейчас можно положить телефон на тумбочку, выпить воды, лечь спать, а в воскресенье в одиннадцать ноль две просто выключить звук. И всё закончится. Через месяц она забудет, что у неё была невестка по имени Аня. Её сын, может быть, заедет, а может, и нет. Кто-нибудь из соседей позвонит в скорую, потому что она снова поставила картошку и забыла.
И ничего из этого не моя жизнь.
Я встаю, иду на кухню, наливаю воды. Пью стоя, у раковины. Вода отдаёт железом, как всегда в этом доме. Я смотрю в окно на чужие окна напротив, где у кого-то горит лампа на кухне, и кто-то мужчина моет посуду в резиновых перчатках. У него спокойное лицо.
Я ставлю стакан в раковину и иду спать.
***
В воскресенье я звоню первая. В десять пятьдесят пять.
Она берёт сразу, как будто сидела рядом с аппаратом.
– Анечка? Ты? Я думала, ещё рано.
– А я решила раньше сегодня. Кофе варю. Будете со мной как будто?
– Ой. Буду. Ты крепкий любишь.
Я улыбаюсь в пустую кухню.
– Это вы крепкий любите, Лидия Петровна. А я с молоком.
В трубке тишина. Потом тихий смех.
– Правда. Это я перепутала. У меня тут, знаешь, я записываю иногда. Чтобы не забыть, о чём с тобой говорить. А то ты подумаешь, что я совсем.
– Я не подумаю, – говорю я.
Она молчит долго. Я слышу, как у неё на той стороне свистит чайник, как она встаёт, как идёт к плите. Слышу, как она наливает воду в чашку, и эта чашка звенит о блюдце так же, как звенели когда-то наши с ней чашки на воскресных обедах.
– Анечка, – говорит она. – А ты приедешь ещё?
– Приеду.
– Не как в прошлый раз, по делу. А просто.
– Просто.
Мы говорим ещё минут двадцать. Про голубей, и про соседку с третьего, и про молоко в магазине. Я знаю всё это наизусть. Я слушаю, как будто слышу впервые.
Когда она кладёт трубку, я долго сижу у окна. Допиваю свой кофе с молоком. Достаю из ящика стола старый блокнот, в котором писала рабочие списки. Открываю чистую страницу.
Сверху пишу: «Лидия Петровна. Воскресенье».
И ниже, разборчиво, чтобы не забыть:
– Спросить про голубей. Сказать, что у меня всё хорошо. Не сказать про Кирилла.
Я закрываю блокнот и кладу его на тумбочку у телефона, корешком к стене.