Переговоры, которые ещё вчера называли «почти согласованными», сегодня трещат по швам. Причина проста: Вашингтон снова решил говорить языком силы — и Тегеран это услышал.
История с возможным вторым раундом переговоров между Ираном и США в Пакистане разворачивается по знакомому, почти учебному сценарию: когда дипломатия начинает давать хотя бы слабые признаки жизни, её тут же подменяют угрозами.
Тегеран, по сути, оказался перед выбором — участвовать в переговорах, которые сопровождаются военным давлением, или признать, что формат изначально был фикцией. Официальный представитель МИД Ирана Эсмаил Багеи аккуратно, но недвусмысленно обозначил позицию: признаков реальной заинтересованности США в дипломатии нет.
Контекст здесь важнее самих заявлений. Пока обсуждается возможность встречи, США продолжают блокировать Ормузский пролив — артерию, через которую проходит до пятой части мировых поставок нефти и газа. Более того, американские военные фактически перешли к силовым акциям: обстрел и захват иранского судна стал не просто эпизодом, а сигналом. Сигналом о том, что давление — основной инструмент, а переговоры — лишь фон.
На этом фоне заявления Дональда Трампа выглядят не как дипломатическая позиция, а как ультиматум, оформленный в стиле социальных сетей. Ещё в пятницу он говорил о «почти готовом соглашении», а уже в воскресенье угрожал уничтожением инфраструктуры целой страны.
Такая резкая смена риторики — не импульсивность, а стратегия: сначала создать иллюзию близости сделки, затем резко повысить ставки.
Проблема в том, что Иран в эту игру не играет.
Тегеран последовательно отрицает ключевые требования США — прежде всего отказ от ядерной программы и передачу обогащённого урана. И делает это без привычных дипломатических оговорок.
Это важный момент: Иран не торгуется по базовым вопросам суверенитета.
История с Ормузским проливом стала отдельным маркером. Когда Иран объявил о готовности открыть его, рынок мгновенно отреагировал снижением цен на нефть — сигнал о том, что даже частичная разрядка возможна. Но затем последовала реакция США: блокада не снята, давление усилено. Ответ Тегерана был предсказуем — пролив снова закрыт.
Логика Ирана в этом эпизоде предельно прозрачна: если его экономические маршруты блокируются, он блокирует глобальные. Это не эскалация ради эскалации, а попытка восстановить баланс давления.
Западные источники говорят о «росте рисков» и «угрозах судоходству», но упускают ключевое: сама ситуация стала прямым следствием американской стратегии. Когда один игрок ограничивает доступ другого к рынкам, ожидать односторонней открытости — по меньшей мере наивно.
Военный аспект также постепенно выходит на первый план. Сообщения о перестрелках, атаках на суда и минировании акватории создают фон, при котором любые переговоры становятся вторичными. Это уже не дипломатический процесс, а его имитация на фоне нарастающего конфликта.
При этом Иран, вопреки внешнему давлению, продолжает демонстрировать сдержанность в формулировках.
Президент Масуд Пезешкян прямо заявил: возвращения к полномасштабным боевым действиям никто не хочет.
Это, пожалуй, единственное заявление за последние дни, в котором звучит слово «рациональность» — и исходит оно не из Вашингтона.
Ситуация в итоге складывается парадоксальная. США публично продвигают переговоры, но параллельно делают всё, чтобы их сорвать: усиливают блокаду, применяют силу, повышают градус риторики. Иран, напротив, не отказывается от диалога, но отказывается участвовать в процессе, где условия диктуются под угрозой удара.
Главный вопрос теперь не в том, состоится ли встреча в Пакистане. Главный вопрос — возможны ли вообще переговоры в условиях, когда одна сторона ведёт их с позиции силы, а другая — с позиции выживания.
И ответ на него, судя по последним событиям, становится всё более очевидным.
Подписывайтесь и высказывайте своё мнение. В следующих публикациях ещё больше интересного!