Петроград, июнь 1922 года. В квартире на Пермской улице стоит раскрытый чемодан. Фёдор Иванович смотрит на него так, будто перед ним не чемодан, а крышка гроба. Он собирается на гастроли. Официально на три месяца. В кармане подписанное Луначарским разрешение на выезд. Всё законно. Всё по правилам. Но Шаляпин знает: он не вернётся.
Откуда знает? Об этом он не скажет вслух ни жене, ни детям. Слишком опасно. Даже стены в Петрограде 1922 года умеют слышать. А уши, которые слушают за стенами, имеют очень короткие руки и очень длинную память. Так начинается история одного из самых красивых голосов России. История, которую потом превратят в простую и удобную формулу: «Шаляпин уехал за границу, чтобы заработать денег, и там остался». Формула, в которой не будет ни слова правды.
Хозяин русской сцены
Чтобы понять, каким был для России этот человек, представьте самого известного артиста вашего времени. Умножьте его славу на десять. А потом вспомните, что в начале XX века пластинок ещё почти не было, радио не существовало, и единственный способ услышать великого певца — прийти в театр и отдать деньги за билет.
Шаляпина слушали стоя. В буквальном смысле: билеты в партер Мариинки на его Бориса Годунова раскупались за сутки, а у входа стояла толпа тех, кому хотелось хотя бы одним ухом услышать тот самый бас. Говорят, московские извозчики подвозили к Большому театру бесплатно, если ты шёл на Шаляпина. Просто чтобы потом рассказать внукам.
Он был сыном вятского крестьянина. Учился плохо, работал грузчиком, сапожником, переписчиком в уездной управе. Пел в церковном хоре. И вдруг, как в сказке, в двадцать с небольшим оказался на сцене Большого театра.
К тридцати он был богом. К сорока легендой.
Его гонорары в Мариинском театре в 1914 году превышали жалованье премьер-министра. За один вечер Шаляпин получал больше, чем земский врач зарабатывал за год. И при этом мог отменить спектакль, если ему не понравился свет на сцене. И все терпели. Потому что другого такого голоса в России не было.
У него была итальянская жена, балерина Иола Торнаги. Пятеро детей. Московский особняк на Новинском бульваре. Дача в Ратухино. Коллекция картин. Дружба с Горьким, Буниным, Рахманиновым, Серовым. И огромная, всё собой заполняющая вера, что этот мир его, и он в нём хозяин. А потом пришёл семнадцатый год.
Сначала революция у Шаляпина отняла его дом. В декабре 1917 года его московский особняк был реквизирован. Книги, картины, ноты, костюмы, которые он собирал двадцать лет, оказались в чужих руках. Когда он приехал забрать хотя бы семейные фотографии, его не пустили на порог. Человек с револьвером на ремне объяснил, что теперь это «собственность революционного народа».
Фёдор Иванович не стал спорить. Он повернулся и ушёл. Но в дневнике того же вечера записал: «Я как будто увидел свои собственные похороны».
Вторая потеря пришла быстрее, чем он ожидал. Петроградская квартира на Пермской, где он жил с Марией Петцольд, второй своей женой, и их общими детьми, была «уплотнена». В соседние комнаты вселили трёх рабочих с семьями. В коридоре теперь сушились чужие пелёнки. На кухне варили капусту посторонние женщины. Ванная стала общей.
Шаляпин, привыкший к тишине перед спектаклем, к особому режиму голоса, к бережному отношению к горлу, не мог ни петь, ни спать, ни даже говорить в полный голос у себя дома. Потому что дома у него больше не было.
Третья потеря оказалась страшнее первых двух. В Петрограде начался голод. Настоящий, когда соседи по парадной умирают от дистрофии. Когда дети едят клейстер с обоев. Когда за кусок хлеба отдают рояль.
У Шаляпина была семья. Не одна, две. Иола с детьми в Москве. Мария с детьми в Петрограде. И всех нужно было кормить. Он пел. На заводах, в казармах, на митингах, перед матросами и красногвардейцами. За хлеб, за дрова, за воблу. Великий бас Российской империи стоял на сколоченной из досок эстраде, пел «Дубинушку» перед людьми в шинелях и получал в гонорар мешок мороженой картошки.
И в этом не было бы ничего унизительного. Он сам гордился своим крестьянским происхождением и никогда не стыдился петь для простых людей. Но теперь выбора не было. Нельзя было не петь. Нельзя было отказаться. Нельзя было сказать: «Сегодня я устал». Потому что если ты отказался, ты контрреволюционер. А если ты контрреволюционер, то ты знаешь, что бывает дальше.
В ноябре 1918 года Шаляпина вызвали в Смольный. Он шёл туда как на казнь. Перебирал в голове все свои высказывания последних месяцев, все шутки, все подписанные петиции. У ворот его встретил молчаливый красноармеец и провёл длинным коридором в приёмную. Там его ждал Луначарский. Нарком просвещения был добродушен, угощал чаем, говорил о великом будущем русского искусства. А потом, как бы между прочим, сообщил: советская власть приняла решение. Фёдор Иванович Шаляпин первым в истории России получил звание «Народный артист Республики». Указ подписан лично Лениным. Шаляпин поблагодарил. Улыбнулся. Выпил чаю. И ушёл в совершенно смятённых чувствах.
Потому что он уже догадывался, что это такое. Он был нужен не как певец, а как символ. Новой власти требовались великие имена, которые бы своим присутствием доказывали: русская культура с большевиками. Горький. Блок. Маяковский. И вот теперь Шаляпин. От символа не уходят. Символ принадлежит государству.
Первый раз к нему пришли в 1919 году. Ранним утром, около пяти. Четверо в кожанках. Ордер на обыск. Искали «ценности, скрываемые от революционного народа». Перевернули всё: шкафы, матрасы, детские кроватки. Нашли серебряный портсигар и золотой крестик Марии. Крестик отдали обратно, портсигар забрали. Шаляпин стоял у стены в пижаме. Не возражал. Только смотрел, как старший из пришедших листает его дневник. Тетрадь, в которой были записаны самые откровенные мысли. В том числе те, за которые можно было получить пулю. Офицер прочитал пару страниц. Положил тетрадь обратно. Сказал:
– Берегите голос, Фёдор Иванович. Вы теперь достояние народа.
И улыбнулся. Это была не улыбка. Это был приговор.
Второй обыск случился через полгода. Третий ещё через год. Находили уже всё меньше, потому что он уже ничего не прятал. Всё, что можно было унести, унесли до них. Оставалось только одно, что нельзя было отнять. Голос. Но и к нему уже подбирались...
В 1921 году Шаляпин получил из Народного комиссариата финансов первую квитанцию: налог на роскошь. Сумма такая, что даже его гонорары не покрывали её полностью. Он пошёл в наркомат. Объяснил, что его имущество реквизировано, что он живёт в уплотнённой квартире, что у него на иждивении девять детей от двух жён. Чиновник кивал, записывал, сочувствовал. И выставил вторую квитанцию. На большую сумму. Потом была третья. И четвёртая.
Шаляпин понял: это не налоги. Это давление. От него чего-то ждут. Хотят, чтобы он что-то сделал. Что именно, никто не говорил. Но намекали.
Намекали в статьях в «Правде», где его хвалили так, что становилось страшно: «Великий русский певец, слуга народа, гордость революции». Намекали в обкомах, куда его приглашали выступить «перед товарищами». Намекали даже в театре, где на его спектаклях сидели в первом ряду люди в кожанках с тяжёлыми взглядами.
От него хотели верности. Публичной, звонкой, безусловной. Выступлений, статей, подписей под правильными письмами. Отречения от «белогвардейской эмиграции», проклятий в адрес Бунина и Рахманинова. Всего того, что другие уже начали делать.
А Шаляпин не мог. Не потому, что был тайным монархистом. Он им не был. Не потому, что ненавидел большевиков. Он к ним относился сложно, но без ненависти. А потому, что он был артистом. А артист, который подписывает чужие слова, уже не артист. Он понимал: рано или поздно его сломают. Или он сломается сам, а потом будет уже поздно.
Весной 1922 года Шаляпин попросил разрешения на гастрольную поездку в Европу. Формально всё выглядело прилично. Концерты в Риге, потом в Берлине, потом в Лондоне. Три месяца. Семью с собой. Не всю, конечно. Марию с младшими детьми. Иола и старшие оставались в Москве. Это была его страховка.
Если он оставит заложников в России, власть поверит, что он вернётся. Если возьмёт всех, откажут. Это знал каждый, кто тогда выезжал. Правила игры не обсуждались. Горький, уже живший в Германии, писал ему: «Фёдор, не возвращайся». Бунин из Парижа писал: «Если выберешься, не оглядывайся». Рахманинов из Нью-Йорка писал: «Мир огромен, а Россия теперь маленькая тюрьма».
Шаляпин колебался до последнего. В мае, за день до отъезда, он позвонил Горькому по международной связи (такие звонки тогда заказывались за сутки) и сказал только одну фразу:
– Алексей Максимович, я боюсь.
Горький ответил:
– Федя, все боятся. Боятся и едут.
В ночь перед отъездом Шаляпин не спал. Ходил по квартире. Трогал корешки книг, которые не возьмёт с собой. Смотрел на фотографии Иолы и старших детей, которых оставлял, возможно, навсегда. Прижимался лбом к холодному стеклу окна, за которым лежал тёмный, голодный, усталый Петроград. Он любил этот город. Он любил эту страну. Он был русским до последней жилки, до последнего гласного в своём басу, до последней ноты в «Борисе Годунове». И он уезжал.
Утром, на вокзале, он обнял Иолу. Сказал:
– Я вернусь.
Она посмотрела ему в глаза. Усмехнулась печально. Ответила:
– Не лги мне, Федя. Ты никогда не умел лгать.
Поезд тронулся. Шаляпин стоял у окна и махал рукой до тех пор, пока фигура жены не превратилась в чёрную точку на сером перроне. Потом он сел, закрыл лицо руками и заплакал. Мария потом вспоминала: она никогда не видела, чтобы он плакал так. Он плакал всю дорогу до Риги. Он уезжал не на гастроли. Он уезжал навсегда, но главное было не это. Он уезжал не по своей воле.
Вот здесь начинается самое важное. Здесь ответ на вопрос, который я внесла в заголовок.
Позже, в эмиграции, Шаляпин напишет книгу воспоминаний «Маска и душа». И там он будет очень осторожен в формулировках. Скажет: «Я уехал, потому что мне стало трудно работать». Скажет про налоги, про уплотнённую квартиру, про требования выступать «где прикажут».
Но самое главное Шаляпин скажет одной короткой фразой в частном письме к другу:
– Если бы я остался ещё на полгода, меня бы либо арестовали, либо я бы подписал то, что не мог бы простить себе до смерти.
Вот и весь секрет.
Он уехал не потому, что хотел богатства. Не потому, что бежал от советской власти из идейных соображений. Не потому, что соблазнился Европой. Он уехал, чтобы не быть сломанным. И это была не его воля. Это была воля обстоятельств, которые выстроили так, что у него оставалось только два выхода: уехать или погибнуть. Как певец. Как артист. А потом, возможно, и физически. Его выдавили. Тонко, вежливо, без прямого насилия, без ордеров и расстрельных списков. Но выдавили. Налогами. Реквизициями. Намёками. Давлением. Обысками. Требованиями публичной лояльности, на которую он не мог пойти. А потом сделали вид, что он уехал сам.
В Европе Шаляпин прожил ещё шестнадцать лет.
Пел в лучших театрах мира: Ковент-Гарден, Метрополитен-опера, Ла Скала. Получал гонорары, от которых у любого артиста захватывало дух. Дом в Париже. Вилла в Сен-Жан-де-Люз. Слуги, автомобили, приглашения к королям. И год за годом всё хуже спал. Потому что в России остались дети от первого брака. Иола. Друзья. Могилы родителей. Он писал им письма, посылал деньги через третьих лиц, умолял приехать к нему хотя бы в гости. Ему отказывали. Сначала вежливо. Потом с предупреждением. Потом с прямой угрозой.
В 1927 году пришёл последний удар. Во время гастролей в Лондоне Шаляпин пожертвовал деньги детскому приюту для русских эмигрантских сирот. Обычная благотворительность. Пять тысяч франков. Сумма для него небольшая. Советская пресса подняла скандал. «Шаляпин поддерживает белогвардейскую эмиграцию». «Предатель родины». «Контрреволюционер в маске артиста». Через несколько месяцев ВЦИК принял постановление: лишить Ф. И. Шаляпина звания «Народный артист Республики» и запретить ему въезд в СССР.
Звание, которое ему дал Ленин, отобрали люди, которые пришли после Ленина. И отобрали не за преступление, а за милостыню сиротам. Шаляпин прочитал об этом в парижской газете. Говорят, он долго молчал, потом встал, подошёл к окну и сказал по-русски, громко, как на сцене:
– Ну что же. Вот и мама моя умерла.
Он говорил о России.
Последние годы Шаляпин болел.
Лейкемия. Медленная, тягучая, изматывающая. Он ещё пел, ещё давал концерты, ещё записывал пластинки. Именно эти поздние записи сегодня считаются лучшими в его карьере. Но силы уходили, и он это знал.
В 1937 году, за год до смерти, к нему в Париж приехал советский журналист. Разговор был недолгий, осторожный, полунамёками. Журналист передал привет от «некоторых лиц в Москве» и намекнул: если Фёдор Иванович захочет вернуться на родину, ему будет оказан тёплый приём.
Шаляпин слушал. Курил. Смотрел в окно на серый парижский дождь. Потом сказал:
– Передайте тем, кто вас послал, что я их не знаю. А родина меня уже похоронила в двадцать седьмом году.
Больше разговоров о возвращении не было.
Он умер 12 апреля 1938 года в своей парижской квартире. Рядом были Мария и дети от второго брака. Иола узнала о его смерти из газет, в Москве, и три дня не выходила из комнаты.
На похоронах в Париже собрались толпы людей. Пели русские хоры. Играли Мусоргского. Бунин стоял в первом ряду и плакал так, как плакал Шаляпин тогда, в двадцать втором, в поезде из Петрограда в Ригу.
Гроб с телом перевезли на кладбище Батиньоль. На могильном камне высекли простую надпись: «Фёдор Шаляпин. Гений русской оперы». Слова «русский эмигрант» не было. Потому что он не был эмигрантом. Он был русским, которого выгнали из России.
Прошло почти пятьдесят лет.
В 1984 году, при Черненко, прах Шаляпина был перевезён в Москву и перезахоронен на Новодевичьем кладбище. Это преподнесли как акт великой справедливости: великий певец вернулся на родину.
Но звание «Народный артист» ему вернули только в 1991 году. Через пятьдесят три года после смерти. За несколько месяцев до того, как исчезла страна, которая его лишила этого звания. Круг замкнулся.
Сегодня, когда я слушаю его записи, «Блоху», «Дубинушку», арию Бориса, помню: этот голос звучит из глубины мира, который больше не существует. Из России, которой не стало. Из судьбы, которую у человека украли.
И когда в очередной раз где-нибудь напишут «Шаляпин уехал за границу, чтобы разбогатеть», я лишь усмехаюсь. Потому что правда в другом. Шаляпин уехал, потому что его на это вынудили. А это очень разные вещи. А как вы думаете сами?