Запись в личном деле №666/Ш. Совершенно секретно. Только для адского архива.
Я хочу, чтобы это было зафиксировано официально.
Два года назад я обитал в мансарде на улице Тихих Могил. У меня была картонная коробка из-под обуви, три раза в неделю — мыши эконом-класса, и единственным существом, которое не пыталось меня перевоспитать, был скелет с трещиной в черепе.
Сейчас я сижу на подоконнике в квартире с видом на парк, у меня персональная лежанка ручной работы (Соболь клянётся, что это был подарок на день рождения, я клянусь, что я такой не заказывал), а в соседней комнате двое.
Двое.
Маленьких.
Бесплатных.
Я не подписывался на это.
Пункт 12.7 моего типового контракта с Соболь чётко гласит: «Фамильяр освобождается от обязанностей, связанных с уходом за потомством некроманта, за исключением случаев прямой угрозы жизни». Я специально его вписывал. С боем. С угрозой уйти в Ад и больше не возвращаться.
Агата тогда закатила глаза, Штайнер поправил очки и сказал: «Это избыточная формулировка, но юридически допустима».
Избыточная, значит.
А теперь посмотрите на меня. Я, бывший главный аудитор Третьего круга Ада, сижу на полу в детской и пытаюсь объяснить существу ростом 80 сантиметров, что мои глаза — это не игрушка.
— А-а-а! — Марта тянет пухлые пальцы к моей морде. — Дя! Дя-дя-дя!
— Это глаз. Третий. Не трогать.
— А-а-а! — она в восторге.
— Я демон. У меня право на неприкосновенность.
— Дя!
Она тыкает. Я закрываю третий глаз. Марта разочарованно морщит нос и начинает реветь.
Я открываю.
Она тыкает снова.
Это длится уже полчаса.
***
Детей зовут Марта и Костя.
Марта — в честь прабабки Соболь, той самой, с кулоном. Костя — догадайтесь с трёх раз.
— Это символично, — сказала Агата, когда они принесли два конверта из роддома. — Костик был с нами с самого начала. Пусть маленький Костя продолжит традицию.
Костик (оригинальный) стоял в углу и, кажется, улыбался. Хотя у него нет челюсти.
Я тогда ещё надеялся, что это просто сентиментальность. Что дети будут жить своей жизнью, а я — своей. Что границы будут соблюдены.
Я наивный.
***
Начнём с того, что они переехали.
Квартира на Тихих Могилах стала слишком маленькой. Штайнер (я уже привык называть его Штайнер, хотя теперь он официально Штайнер-Соболь, и у них даже есть табличка на двери) настоял на расширении жилплощади.
— У нас будет двое детей, Агата. И твоя бабушка иногда приезжает. И Шнырю нужно отдельное место.
— Шнырь живёт в коробке, — сказала Агата.
— Шнырь живёт в коробке, которая стоит на моём рабочем столе, — поправил Штайнер. — И периодически оттуда вылезают мыши.
— Это премиум-мыши, — вставил я. — Они сертифицированы.
— Мне всё равно, сертифицированы они или нет. Мыши не должны жить на рабочем столе.
— Ты уже не ревизор.
— Привычка.
В общем, они сняли трёхкомнатную квартиру в новом районе. Там есть балкон, паркет и посудомоечная машина. Соболь сказала, что это чудо техники. Я сказал, что в Аду посуду моют грешники, это эффективнее и не потребляет электричество. Меня никто не слушал.
Мою коробку торжественно перенесли на подоконник в гостиной. Штайнер собственноручно постелил туда новый шарф. Якобы шерстяной.
Я сделал вид, что мне всё равно. На самом деле шарф был очень тёплый.
***
Свадьба была... как бы это сформулировать дипломатично...
Бесполезной тратой ресурсов.
Нет, меня, разумеется, никто не спрашивал. Соболь просто пришла однажды утром, села на подоконник (рядом со мной, пришлось подвинуться) и сказала:
— Шнырь, мы поженимся.
— Вы и так уже живёте вместе, спите в одной кровати и ведёте совместную бухгалтерию. В чём функциональная необходимость?
— В том, что я хочу платье.
— Белое?
— Чёрное, с серебряной вышивкой.
Я вздохнул. У неё даже вкус типично некромантский.
— И ты хочешь, чтобы я нёс кольца? — предположил я. — Потому что это самый клишированный сценарий.
— Нет, — она улыбнулась. — Кольца будет нести Костик. Мы ему приделаем подушечку на спину.
— А я?
— А ты будешь сидеть у меня на плече и смотреть на всех свысока.
— Я и так на всех смотрю свысока.
— Вот видишь, идеально совпадает.
***
Самое ужасное, что это действительно было идеально.
Церемония проходила в малом зале Гильдии. Остроумов лично присутствовал (ему просто было любопытно, как воскрешённый ревизор женится на некромантке-должнице). Варвара Петровна плакала в платочек. Бабушка привезла три противня пирожков. Эдгар произнёс тост цитатой из Ницше («Когда долго всматриваешься в бездну, бездна начинает всматриваться в тебя, но иногда она ещё и наливает тебе шампанского»). Костик проехал по проходу на специальной тележке, управляемой с помощью эфирного импульса, и не уронил ни одного кольца.
Я сидел на плече у Соболь, как и было оговорено, и смотрел свысока. Штайнер — уже Штайнер-Соболь — надевал кольцо на её палец, и у него слегка дрожали руки. Для человека, который десять лет назад был трупом, он держался отлично.
— Вы уверены? — спросил Остроумов в конце.
— Да, — сказала Агата.
— Да, — сказал Леонард.
— Пункт 5.7, — добавил я на всякий случай. — Права фамильяра при разделе имущества.
Все засмеялись, кроме Штайнера. Он просто покачал головой и улыбнулся.
***
А потом появилась она.
Фрау Штайнер.
Вероника Карловна.
Мама Леонарда.
До свадьбы она существовала только в виде редких упоминаний и одной фотографии, которую Штайнер держал в ящике стола. На фото была милая женщина с седыми волосами, держащая в руках кактус. Я почему-то решил, что она живёт где-то далеко и не интересуется жизнью сына.
Я ошибся.
Фрау Штайнер приехала на свадьбу. Увидела Соболь в чёрном платье. Увидела меня на плече. Увидела Костика с подушечкой.
Она помолчала минуту, потом повернулась к сыну и сказала:
— Лео, я всегда знала, что ты найдёшь кого-то особенного.
И улыбнулась.
С тех пор она приезжала раз в месяц. Потом раз в две недели. Потом раз в неделю.
А когда родились близнецы, она позвонила и сказала:
— Я продаю дом. В Тенеграде лучше медицина.
Штайнер пытался возражать. Соболь пыталась возражать. Я пытался возражать (молча, но очень выразительно).
Через три недели Вероника Карловна стояла на пороге новой квартиры с чемоданом, горшком герани и связкой сушёных трав.
— Это для иммунитета, — объяснила она, заметив мой взгляд. — И для отпугивания моли.
— У нас нет моли, — сказал Штайнер.
— Будет, — сказала фрау Штайнер.
***
Первое время я надеялся, что она не заметит меня.
Наивный.
— Какое интересное существо, — сказала она на второй день, разглядывая меня в упор. — Лео, это твой?
— Это Шнырь, — ответил Штайнер. — Фамильяр Агаты.
— Он лысеет. Ему нужны витамины.
— Я не лысею! — возмутился я. — Это адская селекция! У меня благородная проплешина!
Вероника Карловна склонила голову.
— Разговаривает. Очень мило.
— Я не милый. Я устрашающий.
— Конечно, дорогой, — она погладила меня по спине. — Будешь рыбный фарш?
Я хотел отказаться. Я демон, чёрт возьми! Бывший аудитор! Я питаюсь душами грешников и мышами премиум-класса!
Но фарш пах божественно.
— Только немного, — процедил я.
***
Теперь она кормит меня три раза в день.
Я поправился на 200 грамм.
***
Но вернёмся к главной катастрофе.
Марта и Костя.
Им сейчас по году и три месяца. Они не разговаривают. Они издают звуки. Много звуков. Очень громко.
Марта — копия Соболь. Тёмные волосы торчат в разные стороны, серо-зелёные глаза, вечно всё хватает и тянет в рот. Она уже пыталась съесть оккультный маркер, кулон с вороной и однажды — мой хвост.
— Ы-ы-ы! — сообщает она миру, зажимая мой хвост в кулаке.
— Отпусти. Это не игрушка.
— Ы!
— Я демоническое существо высшего порядка.
— Ы-ы!
— Ладно, ещё две минуты.
Костя — в отца. Спокойный, внимательный. Он не хватает, он наблюдает. Сидит на ковре, перебирает кубики и смотрит на меня своими серо-голубыми глазами.
— М, — говорит он, протягивая мне кубик.
— Я не играю в кубики.
— М.
— У меня отчёт.
— М.
Я беру кубик. Кладу рядом. Костя кивает и берёт следующий.
Я, бывший аудитор Третьего круга Ада, сижу на полу и сортирую кубики по цветам вместе с существом, которое не умеет говорить.
Костя одобрительно мычит.
***
— Ты их любишь, — говорит Соболь.
Мы сидим на балконе. Она пьёт кофе (теперь настоящий, спасибо Штайнеру). Я делаю вид, что смотрю на закат.
— Я никого не люблю. Я прагматичный.
— Шнырь, я видела, как ты поправлял Косте одеяло вчера ночью.
— Ему было холодно. Если ребёнок заболеет, все заразятся. Это вопрос общественной безопасности.
— А Марта?
— Марта вчера пыталась съесть твой кулон. Я отвлёк её, чтобы она не подавилась.
— Испекла тебе пирожок из песка?
— Это была стратегическая жертва. Я не просил пирожок.
— Но съел.
Я молчу.
Соболь смеётся и гладит меня по голове. Прямо по проплешине.
— Ты лучший фамильяр на свете, — говорит она.
— Я знаю. Поэтому у меня повышенный тариф.
***
Сегодня случилось то, что заставило меня сесть и написать этот отчёт.
Вечер. Штайнер на работе (он теперь частный консультант, открыл небольшую фирму по магической безопасности). Соболь ушла в Гильдию продлевать лицензию. Вероника Карловна повезла Костю на плановый осмотр.
Я остался в квартире с Мартой.
Она спала. Тишина. Я сидел на подоконнике и действительно работал — составлял заявку на повышение лимита эфирной энергии. Всё было спокойно.
Потом Марта проснулась.
— А-а-а! — раздалось из детской.
Я не пошёл. Я демон, а не домработница.
— А-А-А!
Я пошёл. Потому что у неё голос как сирена воздушной тревоги, и соседи уже дважды вызывали участкового.
Она сидела в кроватке, растрёпанная, с кулоном Соболь в руках.
— Дя! — сказала она. — Дя-дя!
Кулон. Ворона с янтарным глазом. Бабушкин артефакт.
— Дай сюда, — я потянулся лапой.
— Ня! — Марта зажала кулон в кулаке и спрятала за спину.
— Это не игрушка.
— Ня-ня.
— Это артефакт закрепления души. Твоего отца.
Она посмотрела на кулон. Потом на меня. Потом снова на кулон.
— Па, — сказала она.
— Да. Папа.
— Па-па, — повторила она, растягивая слоги.
Она протянула мне кулон.
— На, — сказала она.
Я взял кулон. Янтарный глаз блеснул в свете ночника.
— Молодец, — сказал я. — Правильно.
— Шы-ы, — она потянулась ко мне. — Шы-ы-ы.
— Я не помещаюсь в кроватку.
— Шы-ы!
Я вздохнул. Забрался на край матраса. Марта тут же прижалась ко мне, зарылась носом в шерсть и засопела.
Я пролежал рядом два часа, пока не вернулась Вероника Карловна.
Знаете, что самое страшное в детях?
Они не знают тарифов.
Они не знают, что за услуги нужно платить. Что ничего в этом мире не даётся бесплатно. Что за уют, тепло, безопасность — за всё нужно отдавать что-то взамен.
А они просто берут. И дают. И не считают.
Я — демон. Я десять тысяч лет вёл учёт грехов, рассчитывал проценты перерождений, оптимизировал налоги на души. Я знаю цену всему.
Но я не знаю, сколько стоят объятия годовалого ребёнка, который пахнет молоком и впервые сказал «па-па».
Я не знаю, как выставить счёт за то, что Костя отдал мне свой самый любимый кубик.
Я не знаю, какой прейскурант применить к тому, как Вероника Карловна гладит меня по проплешине и говорит: «Кушай, Шнырик, кушай».
Я не знаю, как списать амортизацию за то, что Соболь назвала меня лучшим фамильяром на свете.
Поэтому я просто сижу на подоконнике, смотрю на спящий город и делаю вид, что составляю отчёт.
***
В Аду меня ждут.
Я могу вернуться в любой момент. Подать прошение о восстановлении статуса. Снова стать тем, кем был — уважаемым аудитором, грозой грешников, кошмаром бухгалтерии.
Но там не будет мышей премиум-класса.
Там не будет бабушкиных пирожков.
Там не будет Соболь, которая красит губы чёрной помадой и считает, что «примерно» — это допустимая погрешность.
Там не будет Штайнера, который больше не ревизор, но всё ещё поправляет очки, когда волнуется.
Там не будет Костика, который научился кивать в такт музыке.
Там не будет Марты, которая говорит «шы-ы» и тыкает пальцем мне в третий глаз.
Там не будет Вероники Карловны с её рыбным фаршем.
Там не будет Эдгара, этого пернатого провокатора.
Там не будет... ничего.
***
Сегодня ночью я вышел на балкон.
Город спал. Фонари горели ровным белым светом — зелёные магические огни остались в старом районе. Только шпиль кладбищенской часовни всё так же чернел на фоне звёзд.
— Шнырь?
Я обернулся. Штайнер стоял в дверях.
— Ты не спишь.
— Я демон. Мне не нужен сон.
— Агата говорит, ты спишь по 12 часов.
— Я восстанавливаю эфирный баланс.
Он подошёл к перилам. Встал рядом.
— Ты думаешь о возвращении? — спросил он.
Я молчал.
— Я знаю, что ты можешь уйти в любой момент. Контракт с Агатой не держит тебя силой. Ты остаёшься потому, что хочешь.
— Я остаюсь потому, что у неё до сих пор долг передо мной, — огрызнулся я.
— Какой долг?
— Она задолжала мне 1740 монет.
— Шнырь, она выплатила его два года назад. Я сам переводил деньги на твой счёт.
Я открыл рот. Закрыл.
— Это был тестовый платёж, — сказал я. — Я проверял надёжность транзакций.
— Конечно, — Штайнер улыбнулся.
Мы стояли молча. Внизу проехал ночной трамвай, рассыпая искры по рельсам.
— Я не уйду, — сказал я. — Пока у них не закончатся мыши.
— У них не закончатся мыши. Я позабочусь.
— Тогда, видимо, навсегда.
Он кивнул, будто ждал этого ответа.
— Знаешь, — сказал он, — десять лет назад я проснулся в морге и понятия не имел, зачем я вообще жив. Я думал, что я ошибка. Брак. Неправильно заполненная форма.
— Ты и есть ошибка, — сказал я. — Соболь перепутала тебя с попугаем.
— Да. Но теперь я думаю, что иногда ошибки — это лучшая версия правильного.
Он положил руку на перила. Рядом с моей лапой.
— Спасибо, Шнырь.
— За что?
— За то, что остался.
Я фыркнул.
— Не за что. Это входит в базовый тариф.
***
Утром меня разбудили.
— ШЫ-Ы-Ы!
Марта сидела на полу рядом с моей лежанкой и тянула ко мне руки.
— Шы! Шы! — она улыбалась во весь беззубый рот.
— Что тебе?
— Дя! — она протягивала мне рисунок. Кривые каракули, три кружочка и длинная полоска.
Я посмотрел на рисунок.
— Это я?
— Шы! — она захлопала в ладоши.
— Почему у меня три глаза?
— Дя-дя-дя!
— Ладно. Похоже.
— Дя! — она всунула листок мне в лапы. — На!
И уковыляла завтракать, смешно переваливаясь на нетвёрдых ногах.
Я сидел на подоконнике, держа в лапах мятый лист бумаги, и смотрел, как семья Соболь-Штайнер (плюс одна мама, один скелет, один ворон-провокатор и два ребёнка) собирается за столом.
Вероника Карловна раскладывала кашу. Костик (старший) стоял в углу с новым галстуком. Эдгар клевал пирожок на люстре. Соболь пыталась накормить Костю (младшего) с ложечки, но он отворачивался и смотрел на меня. Штайнер читал утреннюю почту и одновременно ловил Марту, которая пыталась стащить со стола печенье.
Шум. Гам. Хаос.
— Шнырь, иди завтракать! — крикнула Соболь.
— Я не голоден, — ответил я.
— Там рыбный фарш!
Я слез с подоконника.
Фарш был отличный.
Запись в личном деле №666/Ш. Окончательная.
Заключение: объект «Шнырь» (бывший демон-аудитор, ныне фамильяр) утратил способность к объективной оценке собственного положения.
Фиксируются следующие отклонения:
- добровольное участие в уходе за потомством некроманта (без предъявления счёта);
- потребление пищи, приготовленной человеком (без проверки на наличие отравляющих веществ);
- положительная эмоциональная реакция на физический контакт с детьми;
- хранение немагических предметов, представляющих сентиментальную ценность (рисунок, кубик, старый шарф).
Рекомендация: признать объект не подлежащим возвращению в Ад.
Причина: объект уже дома.