Я повернула ключ в замке, и дверь открылась изнутри – сама собой. На пороге стояла Галина Петровна. В халате в синий цветочек. В моём коридоре, в моей квартире, с моим полотенцем через плечо.
– Маришенька! – она развела руками. – А мы тебя и не ждали так рано.
«Мы» – это было новое слово. Я посмотрела на часы. Семь вечера. Обычное время.
– Здравствуйте, Галина Петровна. Денис дома?
– Дома, дома. На кухне борщ твой греет. Я ему подложила – он же с обеда голодный ходит.
Я сняла пальто. Вешалка скрипнула. Моя вешалка. Мой коридор. Мой муж, который почему-то уже получил тарелку борща не от меня.
Денис сидел на кухне с ложкой у рта. Увидел меня – заулыбался, как будто всё в порядке.
– Мариш, ты не сердись. Там, в общем, обстоятельства. Мама приехала. На три-четыре месяца. Ну, ты знаешь – ремонт у неё, окна, полы эти.
– Я знаю?
– Ну мы же говорили.
– Мы говорили, что она, возможно, приедет весной. А сейчас декабрь.
Галина Петровна в этот момент прошла мимо кухонной двери – так, чтобы мы её видели. В руках у неё было моё махровое полотенце, ещё с биркой. Салатового цвета. Я купила его в октябре, для гостей, так и не распаковала.
– Денис, – я села напротив. – Почему она в нашей спальне?
Он перестал жевать.
– Понимаешь, – сказал он тихо, – мама плохо спит. У неё спина. Ей нужен матрас пожёстче. У нас же ортопедический. А у гостевой – так себе, там пружины старые, ещё от прошлых хозяев.
– И когда это ты решил?
– Сегодня. После обеда.
– А спросить?
Он посмотрел на дверной проём. Мама стояла там, делая вид, что читает бирку на полотенце.
– Мариш. Ну маме же нужнее.
Вот она, эта фраза. Три слова. Я их запомнила – не потому, что они были обидные, а потому что он сказал их очень буднично. Как будто это всё объясняло. Как будто «маме нужнее» – это закон.
Я встала. Пошла в нашу спальню. Точнее – в спальню, которая утром была ещё нашей.
Мои книги – в три стопки у стены. Мои рубашки – на вешалке, висящей на ручке двери. Мои кремы – в пакете на полу. Постельное бельё – новое, в голубой горошек, не моё. Подушка в позе вопросительного знака лежала на кресле. На тумбочке стояла баночка «Корвалола».
Я провела рукой по одеялу. На наволочке не было моей помады – она обычно оставалась по утрам, маленький след у края. Значит, бельё уже сменили. Значит, Галина Петровна ложилась на эту кровать ещё до моего возвращения.
Я закрыла дверь. Тихо.
Я постояла секунду. Потом вернулась в коридор. Сняла с ручки двери свои рубашки.
– Галина Петровна, – сказала я громко, чтобы было слышно на кухне.
Она вышла. В халате. Полотенце всё так же через плечо.
– Вы не могли бы вернуть мои вещи на место? Я не переезжала.
Она замерла. Посмотрела на сына. Денис жевал, не поднимая глаз.
– Ну, Маришенька, я же хотела как лучше. Тебе на диване удобнее будет, там телевизор.
– Мне удобнее в своей кровати. Пожалуйста.
Она ушла в спальню. Через минуту вынесла мои книги. Поставила их у стены. Не на полку, нет – просто стопкой у стены. Но это было уже что-то.
– Мариш, – Денис подошёл сзади. – Ты только не психуй. Это же временно. Ну три месяца. Ну четыре максимум.
– Ты перенёс мои вещи.
– Не я. Мама. Она хотела помочь.
– Денис.
– Ну что?
– Тебе тридцать шесть лет. Мы восемь лет женаты. И ты мне говоришь – мама хотела помочь.
Он пожал плечами. Родинка на его шее дрогнула – маленькая, тёмная, у самого воротника. Я знала её наизусть. Восемь лет знала.
В эту ночь я спала на диване в гостиной. Диван был жёсткий – мы его брали «для гостей», на распродаже. Я поджала ноги и смотрела в потолок. На кухне Галина Петровна ещё долго мыла посуду. Звенели тарелки. Открывалась и закрывалась дверца шкафа. Моего шкафа.
В три ночи спина заныла.
Мы эту кровать выбирали вместе. В магазине на Варшавке. Я лежала на трёх разных матрасах, а Денис стоял рядом и говорил: «Тебе решать, у тебя же спина». Мы взяли этот, ортопедический, за сорок семь тысяч. И вот теперь на нём сплю не я. На нём спит женщина, которая ещё вчера жила в Воронеже.
«Потерпи, – сказала я себе. – Ты же юрист. Ты сильная. Три месяца – это немного. Всего один квартал по финансовой отчётности.».
Я закрыла глаза и попыталась уснуть. Получилось плохо. Где-то в половине пятого я встала, налила себе воды на кухне. Свет не включала. Пила у окна, босая, в рубашке. На подоконнике стояла её чашка – в цветочек, из сервиза, который подарили нам на свадьбу. Никто из нас из этого сервиза ни разу не пил.
***
Утром меня разбудил запах жареного. Не по-моему. По-её. Жирно, обильно, с зажаркой. В кастрюле на плите грелась гречка. Рядом стояла сковорода с котлетами.
– Денис на работу рано уехал, – сказала Галина Петровна, увидев меня. – Я ему с собой положила. А ты садись, садись. Тебе тоже надо поесть как следует. Ты такая худенькая, Маришенька. Как это – муж на тебя смотрит и худенькую видит?
Я налила себе кофе. Молча.
– И вот ещё что, – продолжала она. – Ты когда кастрюли моешь, снаружи-то тоже протирай. У тебя сзади жир засох. Это же неаккуратно.
Я поставила чашку.
– Галина Петровна.
– Да, родная?
– В моей квартире я мою так, как привыкла. Если что-то не устраивает – дам вам тряпку, пожалуйста.
Она посмотрела на меня так, как смотрят на девочку, которая не поняла лёгкого вопроса.
– Ну что ты. Я же помочь хочу.
На работу я ехала в метро и считала на пальцах. Сегодня – второй день. Три месяца – это девяносто дней. Четыре месяца – сто двадцать. Сто двадцать. Почему-то именно эта цифра запомнилась.
***
Прошло две недели. На работе аврал – страховой случай, шесть миллионов, я ведущий юрист по делу, прихожу домой не раньше девяти. А в квартире уже пахнет борщом. Или жареной картошкой. Или пирогами. У Галины Петровны всегда что-то на плите.
– Мариш, а ты опять с работы поздно? – говорит она с кухни, не оборачиваясь. – Ну что ты так себя загоняешь. Работа не волк, верно? Я в твои годы уже второго родила.
Я не отвечаю. Я ужинаю. В гостиной, на журнальном столике. Потому что на кухне она сидит до одиннадцати – смотрит сериал на планшете Дениса.
Через неделю после её приезда я заметила, что продукты в холодильнике пропадают быстрее. Мы с Денисом обычно тратим тысяч двадцать в месяц на двоих. На третьей неделе я посмотрела банковскую выписку – тридцать четыре тысячи. За двадцать дней. В воскресенье я поехала с ней в магазин – Денис попросил, «ей тяжело одной». Я видела, как она кладёт в мою корзину палку сырокопчёной колбасы за тысячу двести. «Дениска любит», – сказала она. Я промолчала. Положила себе пачку гречки.
В субботу я решила убраться. Как обычно. Я всегда убирала по субботам – с молодости. Пылесос, тряпка, окна. Но Галина Петровна уже стояла с тряпкой в руках.
– Иди отдохни, Маришенька. Я всё сделаю.
Я отдала ей тряпку. Села на диван. И поняла – мне нечего делать в моей собственной квартире. Я встала, оделась, поехала к маме. Пила у неё чай до вечера. Сказала: «Свекровь приехала. На три-четыре месяца». Мама кивнула: «Потерпи, Маринка. Свекровь – это святое». Я не стала говорить, что уже не уверена. У мамы были свои представления, их не сломаешь за чашкой чая.
В воскресенье я сварила борщ. Сама. Три часа. Свёклу запекла в духовке, как учила меня мама. Бульон – на говяжьей косточке. Галина Петровна наблюдала.
– А зачем ты свёклу в духовку? Её надо на сковороде тушить.
– Так вкуснее, – сказала я.
– Это тебе кто сказал?
– Моя мама.
– А, – протянула она. – Ну, у каждой матери свои способы.
Сели ужинать. Она зачерпнула ложкой, понюхала. Посмотрела в тарелку. Помолчала.
– Денис, – говорит, – принеси мне чеснок из холодильника.
Он принёс. Она раздавила две дольки прямо в свою тарелку. Потом – в тарелку Дениса.
– Вот так, сыночка. Так будет по-человечески.
Я смотрела в свою тарелку. Чеснока там не было. Борщ остывал.
– Марина у нас его не любит, – сказал Денис, и в голосе было извинение. Только непонятно – перед кем.
Вечером я услышала её голос из ванной. Она разговаривала по телефону – с подругой, наверное. Дверь была прикрыта, но не до конца.
– Нет, ну ты представляешь. Я ему говорю: Дениска, ты же мужик, ты в доме хозяин. А она. Нет, ты слушай. Она холодная, Тамар. Как холодильник. Пришла с работы – «здрасьте, Галина Петровна» – и всё. Ни поцелует, ни обнимет. У неё там рубашка вместо души. Юрист, что ты хочешь. Не жена, а секретарь.
Я стояла у двери и слушала. Рука сама собой легла на горло – как будто там что-то застряло.
Я отошла. Тихо. На кухне Денис резал хлеб.
– Денис.
Он поднял глаза.
– Ты слышишь, что она обо мне говорит?
– Кому?
– По телефону. Тёте Тамаре.
Он моргнул. Понюхал воздух, как будто мог унюхать разговор.
– Ну. Это же мама. Ну выговорится – и всё.
– Она говорит, что я холодная.
– Она старая, Мариш. В её возрасте.
– Ей шестьдесят два, – сказала я. – Это не старая.
Он ничего не ответил. Положил хлеб на тарелку. Отнёс на кухню.
На следующий вечер я сделала то, чего не делала никогда.
Сели ужинать. Она снова попросила чеснок – «Дениска, будь добр». Снова его раздавила. Сначала себе, потом – в его тарелку. А потом повернулась ко мне:
– Тебе положить, Маришенька? Или ты холодная к чесноку тоже?
Я отложила ложку.
– Галина Петровна.
– Что, родная?
– В моём доме я варю борщ так, как варила моя мама. Без чеснока. Если вам не нравится – вот кухня, вот плита, вот холодильник. Сварите свой. Я буду рада попробовать.
Тишина.
Денис замер с ложкой у рта. Галина Петровна положила свою на стол – аккуратно, рядом с тарелкой. Лицо у неё вытянулось.
– Я. Я же пошутила.
– А я – нет.
Я доела. Встала. Унесла свою тарелку. Вымыла её. Снаружи и внутри.
Когда я вернулась в гостиную, её там уже не было. Денис сидел в кресле, смотрел в телефон.
– Мариш, – сказал он. – Ну зачем ты так.
– Как?
– Она же обиделась.
– А я – нет?
Он молчал. Родинка на шее дрогнула.
Я пошла на свой диван. Спала плохо – всё так же. Сон – три-четыре часа. Утром в метро я засыпала, прижавшись к поручню.
«Он за меня ни разу не вступился, – думала я, засыпая. – Ни разу. За две недели. Ни разу он не сказал ей: "Мам, Марина не обязана варить суп под тебя". Ни разу он не сказал мне: "Извини, я понимаю". Он только закрывал дверь на кухню и уходил в телефон».
А через десять дней пришло смс.
***
«Уважаемый клиент, на вашем счёте недостаточно средств для автоплатежа по ипотечному договору. Сумма недовзноса – сорок тысяч рублей. Просьба внести до шестнадцатого декабря».
Пришло в девять сорок утра. Я была на совещании. Прочитала под столом. Перечитала.
Ипотека у нас с Денисом общая. Семьдесят восемь тысяч каждое десятое число. Тридцать восемь – с моей карты, сорок – с его. Так договорились пять лет назад, когда брали квартиру. Я зарабатываю сто двадцать, он – восемьдесят пять. Сорок от его восьмидесяти пяти – норма. Это взрослый взнос. Это «мы семья».
И вот – сорок недовнесено. Значит, он не перевёл.
Я позвонила в банк. Девушка сказала: последний платёж с карты вашего супруга – в сентябре. Октябрь и ноябрь пропущены. Сейчас декабрь – тоже идёт просрочка.
Три месяца.
Я повесила трубку. Зашла в настройки уведомлений в приложении. Оказалось, СМС о просрочках приходили на его номер – мы так указали при оформлении, «на основного заёмщика». Мой был только для экстренной связи. Он получал их два месяца. И молчал.
Я сидела и смотрела на коллегу, который рассказывал что-то про полис каско, и считала в голове. Сорок умножить на три – это сто двадцать. Сто двадцать тысяч мой муж не заплатил за ипотеку за три месяца. Ровно моя месячная зарплата.
– Марин, ты в порядке? – спросила коллега.
– Да, – сказала я. – Сейчас подключусь.
Вечером я пришла домой раньше обычного. Галина Петровна была на кухне, что-то пекла. Денис ещё не пришёл. Я пошла в кабинет и открыла ноутбук мужа. Пароль у нас общий – дата свадьбы. Я никогда раньше не лазила. Не было нужды.
Открыла историю переводов.
«Маме, на зубного» – пятнадцать тысяч. Двадцать третьего сентября. «Маме, окна» – тридцать пять тысяч. Восьмого октября. «Маме, продукты плюс лекарства» – восемь тысяч. Двадцатого октября. «Маме, на первый взнос по окнам» – сорок тысяч. Пятого ноября. «Маме, доплата за окна и монтаж» – двадцать две тысячи. Восемнадцатого ноября. «Маме» – десять. «Маме» – семь. «Маме» – двенадцать.
Я сложила. Получилось сто сорок девять тысяч за три месяца.
При его зарплате восемьдесят пять — это почти всё, что он получил за это время, кроме каких-то копеек. Получается, он отдал маме почти всё – плюс то, что должен был класть на ипотеку. На мою ипотеку.
Денис пришёл в половине восьмого. Снял куртку, понюхал воздух.
– О, мама, пирожки!
– Садитесь, дети! – крикнула она с кухни.
Я вышла из кабинета. Положила перед ним распечатку из банка.
– Это что? – спросил он.
– Это недовзнос по ипотеке.
– А, – сказал он. И взял пирожок.
Я села напротив.
– Денис. Три месяца.
– Что три месяца?
– Ты не платишь свою долю по ипотеке. Три месяца.
Он положил пирожок. Посмотрел на меня, потом на кухню – там звенела посуда.
– Мариш, – тихо. – Ну я тебе хотел сказать. Просто повода не было. У мамы же обстоятельства. Зубы, окна, всё это.
– Ты взял с нашего общего бюджета сто двадцать тысяч на её окна.
– Не сто двадцать.
– Я сложила. Сто сорок девять.
Он побледнел. Немного. Совсем чуть-чуть.
– Мариш, ну маме же нужнее. Ты работаешь, у тебя зарплата хорошая. А у мамы – пенсия, восемнадцать тысяч. У неё окна гнилые стояли. Что, ей в Воронеже в гнилых окнах сидеть?
Вот она, эта фраза. Второй раз.
– Денис, – сказала я. – Ипотека – это наш общий кредит. На нашу квартиру. На ту, в которой ты сидишь и ешь мамины пирожки. Я три месяца одна платила взнос целиком. Сто тридцать четыре тысячи. Из своих.
– Не сто тридцать четыре. Тридцать восемь плюс.
– Тридцать восемь моих плюс сорок недоплаченных тобой. За три месяца – больше ста пятидесяти тысяч. Из моих.
Он покраснел. Рот открыл, закрыл.
– Мам! – крикнул он на кухню. – Мам, иди сюда.
– Денис, нет.
– Мам, Марина хочет, чтобы мы.
– Денис. Нет.
Галина Петровна уже появилась в дверях. Фартук, руки в муке, халат в цветочек из-под фартука.
– Что случилось, дети?
– Галина Петровна, – сказала я, не поднимая головы. – Это наш с Денисом разговор. Пожалуйста, закройте дверь.
– Ну как же.
– Пожалуйста.
Она замерла. Посмотрела на сына. Сын отвёл глаза. Она ушла. Дверь на кухню не захлопнула – прикрыла наполовину, чтобы слышно было.
Я встала. Пошла в кабинет. Открыла приложение банка. Перевела свою зарплату на отдельный счёт – не на общий. Там у меня был старый вклад «на чёрный день», его никто не трогал.
Потом вернулась.
– Денис. До пятнадцатого декабря сорок тысяч должны быть на ипотечном. Иначе нам прилетит пени. И запись в бюро историй.
– Откуда я возьму сорок тысяч?
– Это твой вопрос. Не мой.
Я ушла на диван. Лежала, смотрела в потолок. Завтра позвоню Олесе – она юрист по семейному. Узнаю про раздел имущества.
Нет, – подумала я. – Ещё рано. Ещё есть шанс. Завтра он скажет: «Ты была права, я был не прав». И всё изменится.
Денис в эту ночь не лёг ко мне. Он лёг в гостевой – на матрас с пружинами от прошлых хозяев. Я слышала, как скрипела кровать, когда он ворочался.
Утром я нашла у себя на столе записку. «Мариш, я подумал. Давай завтра серьёзно поговорим. Сегодня мама отдыхает, не хочу её нервировать. Люблю».
«Серьёзно» – это слово он любил повторять. «Мы поговорим серьёзно». «Это серьёзный вопрос». «Маме нужно серьёзное отношение».
Я порвала записку. Выбросила в корзину. Пошла на работу. По дороге позвонила Олесе.
***
Разговор так и не случился. Ни на следующий день, ни через день. Денис с утра уходил на работу раньше обычного, вечером садился за ноутбук в гостиной – «надо по работе, мам, не шуми». Галина Петровна ходила вокруг на цыпочках, то и дело подливая ему чай в стакан.
Я не трогала его. Я ждала.
Сорок тысяч по ипотеке он перевёл двенадцатого декабря. Не сказал откуда – просто перевёл. Я не спрашивала. Потом я узнала – он взял у коллеги под процент. Но это было потом.
А шестнадцатого декабря, в понедельник, за ужином он сказал:
– Мариш. Мам. У меня идея.
Галина Петровна уже сидела напротив – в халате в цветочек, с аккуратным пучком на затылке. Положила ложку.
– Говори, Дениска.
– Маме надо ремонт делать. У неё плитка в ванной ещё советская. Полы скрипят. Балкон – он вообще вот-вот отвалится. И обои – ну сами знаете.
– Ну, – сказала она. – Это да.
– Я посчитал. На нормальный ремонт – тысяч девятьсот. Плюс-минус.
Я молчала. Слушала.
– И я подумал, – продолжал он. – Возьмём потребительский кредит. На нас с тобой, Мариш. У нас с тобой доход хороший. У меня восемьдесят пять, у тебя сто двадцать. Двести пять на двоих. Нам дадут. Беспроблемно дадут.
– Потребительский кредит на девятьсот тысяч – это почти восемнадцать тысяч в месяц на пять лет, – сказала я.
– Ну так и что. Восемнадцать – это же не ипотека. Это на двоих девять тысяч.
– У нас уже есть ипотека. Семьдесят восемь тысяч в месяц.
– Ну да. Плюс восемнадцать. Девяносто шесть. Ну вытянем. Мы же семья, Мариш.
Я смотрела на него. Галина Петровна с другой стороны стола смотрела на меня. Ждала.
– Галина Петровна, – сказала я. – А вы в курсе, что Денис последние три месяца не платил за нашу ипотеку? Что он все свои деньги отдал вам на окна и зубного? И что я в одиночку тянула платёж за квартиру, в которой вы сейчас живёте?
У неё расширились зрачки.
– Какие деньги? – спросила она тихо.
– Сто сорок девять тысяч. За сентябрь-ноябрь.
– Дениска?
Он опустил голову.
– Мам, ну я же. Тебе надо было. Ты сама говорила – окна текут, зимой дуть будет.
– Я думала, это ваши общие, – сказала Галина Петровна. – Я думала, вы посоветовались. Я же тебе говорила: без жены ничего не решай.
Он молчал.
Я встала из-за стола. Пошла в кабинет. Снова открыла его ноутбук. Провела пальцем по тачпаду – экран загорелся. На экране была открыта страница.
«Заявка на потребительский кредит. Сумма – девятьсот тысяч рублей. Срок – шестьдесят месяцев. Заёмщик: Рогова Марина Сергеевна. Серия паспорта – четыре ноль два два. Номер – шестьсот сорок».
Я замерла.
– Мариш, – услышала я за спиной. Денис стоял в дверях. – Я хотел тебе сказать. Честно. Я просто посмотрел, дадут ли вообще. Ты же проходишь всегда, у тебя кредитная история идеальная.
– Ты заполнил мои паспортные данные.
– Ну да. Но я не отправил. Смотри, кнопка не нажата. Я просто...
– Что ты просто?
Он замолчал. Потом сказал тихо:
– Я дурак. Я знаю. Дай мне поговорить с тобой. Завтра. Нормально, по-человечески. Без мамы.
Я смотрела на него. Родинка на шее дрогнула.
– Денис. Ты два месяца говоришь «маме нужнее». Сначала – про спальню. Потом – про ипотечные деньги. Теперь – про кредит на моё имя, без моего ведома. Три раза. Три раза ты выбрал маму вместо меня. Я поняла.
– Мариш, ну дай хотя бы объяснить.
– Объясни сейчас.
Он открыл рот. Закрыл. Посмотрел на кухню – там звякнула посуда, Галина Петровна мыла тарелки.
– Не при маме, – сказал он. – Пожалуйста.
– Тогда никак, – ответила я.
Я достала телефон. Позвонила Олесе. В десять вечера, знаю – не вовремя.
– Олесь. Это я.
– Марин, что случилось?
– Скажи. Если муж оформит кредит на моё имя без моего согласия – это что?
– Это мошенничество. Подделка подписи. Статья.
– А если не подпишет, а я подпишу под давлением?
– Тоже плохо. Но ты в курсе – можешь оспорить. Послушай, ты где?
– Дома.
– А что у вас происходит?
Я сказала. Коротко. Три предложения про спальню, три про ипотеку, одно – про заявку с моим паспортом.
– Марин, – сказала Олеся. – Ты мне скажи. Ты хочешь развестись?
Я молчала.
– Марин?
– Олесь, – сказала я. – Распечатай мне образец заявления. Пришли на почту. Сейчас.
Она прислала через три минуты.
Я открыла принтер. Распечатала. Одна страница. Взяла ручку, вписала – имя, данные, причина: «невозможность дальнейшей совместной жизни». Расписалась.
Потом пошла в спальню. В нашу бывшую. Её там не было – она была на кухне. В шкафу висел её халат в цветочек – она оставила его на вешалке, рядом с моими двумя жакетами. Я их достала. Три рубашки, двое брюк, нижнее бельё. Зубная щётка. Документы из сейфа – паспорт, полис, трудовая, свидетельство о браке. Оригиналы.
Сумка у меня была – рюкзак, выходной. Я его наполнила.
В гостиной я остановилась. Посмотрела на диван – на то место, где спала два месяца. Шестьдесят один день. Я считала.
Вернулась на кухню. Денис и Галина Петровна замолчали, когда я вошла.
– Галина Петровна, – сказала я. – Ваш сын заполнил заявку на потребительский кредит на девятьсот тысяч на моё имя. Без моего ведома.
Галина Петровна встала. Вытерла руки о фартук.
– Дениска, – голос у неё дрожал. – Что она говорит. Это правда?
Он молчал.
Я положила на стол заявление. Одно. Белое. С моей подписью.
– Это заявление о расторжении брака. Завтра я его подам.
– Мариш. Нет. Мариш, подожди.
Он встал, шагнул ко мне. Я подняла руку.
– Денис. Три раза ты выбрал маму вместо меня.
– Это не так. Мариш, я люблю тебя. Ты мне жена.
– Я тебе не жена. Я тебе источник.
Галина Петровна села на табуретку. Тяжело. Лицо стало серое.
– Маришенька. Это же я виновата. Не надо так. Я уеду. Завтра же уеду.
– Галина Петровна, – сказала я. – Оставайтесь. Это теперь только ваш вопрос с сыном. Меня это не касается.
Я надела пальто. Закинула рюкзак на плечо. У двери остановилась.
– Денис. Заявку на кредит удали. Если она уйдёт в обработку на моё имя – я пойду в полицию. Не в банк – в полицию. Ты меня понял?
Он кивнул. Молча.
Я вышла. Закрыла дверь.
На лестничной клетке было холодно. Пахло чьими-то котлетами. Я спустилась. Села в машину. Руки дрожали – не от страха, от чего-то другого. Я не плакала. Я повернула ключ, завела. На радио пел какой-то мужик. Я его выключила.
Поехала к маме.
Мама живёт на окраине, сорок минут езды. В это время – пустые дороги. Я не звонила ей заранее. Позвонила из подъезда.
– Мам, это я. Открой.
– Маринка? В одиннадцать ночи?
– Открой, мам. Я внизу.
Она открыла. В халате. Без цветочка – в простом, сером, домашнем.
– Что случилось?
– Я ушла от Дениса. Подаю на развод.
– Поставлю пельмени. Ты голодная.
Я сняла пальто. Села на стул в её кухне. Стул скрипнул знакомо – я сидела на нём с четырнадцати лет, когда они купили этот гарнитур.
Мама поставила кастрюлю на плиту. Открыла морозилку. Достала пельмени – домашние, в пакете, с бумажкой «15.12», она лепила их в прошлую субботу. За окном падал снег. Пахло лавровым листом – мама его всегда кидала в воду, ещё до того, как бросить пельмени. Я впервые за два месяца дышала спокойно.
А в этот момент – начал звонить телефон. В кармане. Денис. Я отключила звук. Положила экраном вниз на стол. Мама посмотрела и ничего не спросила.
***
Прошло восемнадцать дней. Суд завтра.
Заявление я подала на следующий день. Оплатила пошлину, вышла из загса, шла по улице и вдруг поняла, что иду слишком быстро. Как будто куда-то опаздываю. Никуда я не опаздывала.
Денис звонит. Каждый вечер. Иногда – утром. Иногда – в обед, с работы. Первые три дня я не брала. На четвёртый – взяла.
– Мариш. Мариш, я всё понял. Я её отправил. Она в Воронеже. Я один.
– Окей.
– Мариш, я дурак. Я идиот. Я себя в зеркало смотреть не могу. Я в спальне сплю, на нашей кровати, и мне кажется – я её не заслуживаю.
– Окей.
– Мариш, вернись. Я сделаю всё. Я к психологу пойду. Я буду другим. Я клянусь.
– Денис.
– Что?
– Ты два месяца не видел, что со мной происходит. Или видел и думал, что я вытерплю. Что изменит один разговор с психологом?
– Я понял цену ошибки.
– Твоей ошибке цена – девятьсот тысяч кредита на моё имя. Ты забыл?
– Я удалил заявку. Мариш, я удалил. Ты можешь проверить.
Я положила трубку.
В мамином холодильнике молоко и хлеб, которые купила я. Мама кормит меня пельменями. Я сплю на узкой кровати у мамы. Пахнет так же, как двадцать лет назад. Но я – не двадцать лет назад. Мне тридцать четыре. Муж звонит. Свекровь, говорят родственники из Воронежа, рассказывает всем, что я «выгнала больную женщину в декабре на улицу». Денис ей квартиру ремонтирует – сам, без кредита, по чуть-чуть. Взял у кого-то в долг.
Суд – завтра.
Я лежу по ночам и считаю. Отменить заявление или нет. Он плачет в трубку – это по-настоящему. Или не по-настоящему и мне кажется. Он же восемь лет был нормальным. До неё. До неё ли?
Мама говорит: «Ты взрослая. Сама решишь». Не давит. Чай ставит. Смотрит в окно.
А я не знаю.
Шестьдесят один день я просыпалась на диване в своей квартире, в рубашке, со спиной, которая болела, и думала: «потерплю». Сейчас я сплю на узкой кровати у мамы. Но я всё равно не сплю.
Может быть, я перегнула. Ночью, за один вечер, без попытки поговорить нормально. Может, нужно было сесть и объяснить. Может, нужно было дать шанс.
А может, он уже его получил. Три раза. Спальня. Сто сорок девять тысяч. Девятьсот тысяч кредита с моими данными в заявке.
Он просил разговор без мамы. Я отказала. Может, зря? Может, надо было дать тот самый шанс, который он просил? Или правильно, что не оглянулась?
За окном у мамы падает снег. Медленно. Как будто ему тоже некуда спешить.