25 октября 1555 года главный зал брюссельского дворца Куденберг был забит до отказа. Здесь собрались депутаты Генеральных штатов семнадцати нидерландских провинций, послы всех значимых дворов Европы, епископы и цвет местной аристократии. Император Карл V Габсбург, человек, в чьих владениях действительно никогда не заходило солнце, восседал на троне в чёрном одеянии — траур по матери, Хуане Безумной, скончавшейся в заточении в Тордесильясе несколькими месяцами ранее. Рядом с троном стоял его сын и наследник, двадцативосьмилетний Филипп, и неловко опирался на плечо молодого принца Вильгельма Оранского, которому старый император явно симпатизировал больше, чем собственному отпрыску.
Церемония, по замыслу самого Карла, должна была напоминать торжественные похороны. Император, измученный подагрой, астмой и бесконечными войнами, выглядел глубоким стариком, хотя ему только что исполнилось пятьдесят пять. Советник Филиберт Брюссельский зачитал длинную речь на французском, в которой монарх перечислял все свои сорок походов, девять крупных кампаний и бессчётные дипломатические манёвры. Он сожалел, что так и не смог сокрушить протестантских князей в Германии и вынужден был заключить с ними Аугсбургский религиозный мир. А затем Карл поднялся, опираясь на плечо Вильгельма, и сам обратился к собранию. Голос его дрожал, когда он произнёс фразу, облетевшую потом всю Европу: «Если и пролил я слёзы, то не от слабости, а от любви к вам». К тому моменту плакали уже почти все присутствующие — слишком невероятным казалось зрелище добровольного отказа от власти, которую он собирал по кускам почти четыре десятилетия.
Так началась передача колоссального наследства. Нидерланды — семнадцать провинций, этот северный экономический локомотив империи — отходили Филиппу. И мало кто в тот день мог предположить, что именно здесь, на этих землях, которые Карл любил, пожалуй, больше всего, через двенадцать лет заполыхает восстание, которое навсегда перекроит политическую карту Европы. А двое из тех, кто почтительно склонял голову перед троном в тот октябрьский день — граф Ламораль Эгмонт и граф Филипп де Монморанси, граф Горн, — сложат головы на плахе по приказу того самого угрюмого наследника, ради которого и был устроен весь этот величественный спектакль.
Близкий друг наследника
Ламораль, граф Эгмонт, князь Гаврский, принадлежал к стариннейшей нидерландской знати — его род прославился ещё во времена крестовых походов, а один из предков командовал фландрским флотом в битве при Куртре в 1302 году. От матери, Франсуазы Люксембург, княгини Гаврской, он унаследовал обширные земли во Фландрии и Брабанте, приносившие колоссальный доход. Иными словами, по богатству и влиянию с ним могли сравниться лишь единицы во всех семнадцати провинциях. Уже в шестнадцать лет юный граф оказался при дворе Карла V и быстро завоевал репутацию отчаянно храброго воина. Он участвовал в тунисской экспедиции 1535 года, где испанский флот под командованием Андреа Дориа разгромил пирата Хайраддина Барбароссу, осаждал Мец, а позже покрыл своё имя неувядаемой славой в битвах с французами при Сен-Кантене и Гравелине. В последней — 13 июля 1558 года — его кавалерия нагнала отступавшую французскую армию маршала де Терма на песчаных дюнах близ Дюнкерка и буквально стёрла её в порошок: французы потеряли до пяти тысяч убитыми и ещё примерно столько же пленными, спаслись лишь несколько сотен. Эта победа фактически принудила Генриха II к миру.
Карл V ценил Эгмонта не только как полководца. Граф был своим, почти родным — он приходился императору двоюродным племянником через линию Габсбургов. Когда в 1544 году Эгмонт женился на Сабине, сестре курфюрста Пфальцского Фридриха III, на свадьбе присутствовали оба монарших дядюшки — сам Карл и его младший брат Фердинанд, будущий император Священной Римской империи. Такая честь оказывалась далеко не каждому представителю высшей знати.
Но ещё показательнее оказалась роль, которую Эгмонт сыграл десять лет спустя. В 1554 году Карл V из сугубо политических соображений приказал сыну Филиппу жениться на собственной двоюродной тётке и одновременно двоюродной сестре императора — английской королеве Марии Тюдор, известной истории под прозвищем Кровавая. Брак заключался по доверенности, как это было принято в династических союзах, и представлять жениха на церемонии в Лондоне отправился не кто иной, как «близкий друг» наследника — граф Эгмонт. Трудно вообразить более красноречивое свидетельство доверия и благоволения: фактически Эгмонт на несколько часов стал «заместителем» будущего короля Испании.
Штатгальтер Фландрии и первый звонок
Когда Филипп II вступил во владение Нидерландами, он назначил Эгмонта штатгальтером — королевским наместником — Фландрии, самой богатой и густонаселённой из семнадцати провинций. Граф также вошёл в Государственный совет, который должен был помогать новой наместнице — сводной сестре короля Маргарите Пармской, внебрачной дочери Карла V от фламандской служанки Иоганны ван дер Гейнст. Маргарита была женщиной умной и волевой, выросшей при брюссельском дворе и хорошо понимавшей местные дела, однако Филипп не доверял ей до конца.
Настоящим хозяином положения при ней стал кардинал Антуан де Гранвель — испанский националист, фанатичный католик и блестящий дипломат, которому Филипп поручил фактическое управление провинциями. Гранвель начал планомерно закручивать гайки: усиливать инквизицию, ограничивать старинные бургундские вольности, дарованные ещё герцогами Бургундскими, и подминать под себя Государственный совет, превращая его в декоративный орган. При нём в Нидерландах было учреждено четырнадцать новых епископств, что усилило церковный контроль над населением.
Против кардинала сложилась мощная оппозиция, ядром которой стали три человека: Эгмонт, его двоюродный племянник граф Горн (адмирал Нидерландов и штатгальтер Гелдерна) и принц Вильгельм Оранский. В 1563 году они заключили тайный союз и начали планомерную кампанию против Гранвеля. Писали королю письма, настаивали на отставке кардинала и выводе испанских войск, намекали, что в противном случае не ручаются за спокойствие в стране. Тактика сработала: в 1564 году Гранвель был отозван в Италию, и Филипп II, стиснув зубы, пожертвовал верным слугой.
Эгмонт торжествовал. Ему казалось, что он одержал блестящую политическую победу. Король пошёл на уступку — значит, с ним можно договариваться, рассуждал граф. Это была первая, но далеко не последняя его роковая ошибка.
Роковое посольство
После отставки Гранвеля нидерландские дворяне решили развить успех. В начале 1565 года они отправили в Мадрид делегацию, чтобы лично изложить королю требования страны: отменить инквизицию, смягчить законы против еретиков, расширить полномочия Государственного совета. Главой посольства единогласно избрали Эгмонта — как самого знатного, самого популярного в народе и при этом самого верного католика, чью лояльность трудно было поставить под сомнение. Графа провожали от Камбре с такой помпой, будто он уже возвращался с победой.
В Мадриде Эгмонта приняли по-королевски. Филипп II окружил его лестью, осыпал подарками, часами беседовал с ним наедине в своих покоях. Король — угрюмый, замкнутый интроверт, которого испанские гранды за глаза называли «коронованным пауком» — вдруг превратился в саму любезность. Он обещал рассмотреть все требования, намекал на скорые реформы, уверял, что полностью доверяет своему нидерландскому другу.
Эгмонт вернулся домой окрылённый. Он искренне верил, что добился успеха, и убеждал в этом соратников. А в это же самое время из Мадрида в Брюссель уже скакал курьер с секретной депешей, в которой Филипп приказывал Маргарите Пармской ни в коем случае не ослаблять преследование еретиков и готовиться к усилению репрессий. В своих личных заметках король охарактеризовал Эгмонта короткой латинской фразой: «nutat in religione» — «колеблется в вере». Для фанатика Филиппа это был приговор.
Иконоборческий шторм
Развязка наступила стремительно. В августе 1566 года в Западной Фландрии, в монастыре Святого Лаврентия близ Стенворда, толпа кальвинистов напала на католическую процессию. Искра упала в пороховую бочку. За несколько недель иконоборческое восстание охватило почти все Нидерланды — Фландрию, Брабант, Голландию, Зеландию, Утрехт. Городская беднота, работники мануфактур, крестьяне — все, кого довели до отчаяния поборы испанской короны, безжалостная инквизиция и экономический кризис, вызванный высокими пошлинами на ввозимую из Испании шерсть, — двинулись громить католические храмы. Иконы и статуи святых летели на пол, церковная утварь разбивалась вдребезги, алтари осквернялись. К концу года по всей стране было разгромлено около пяти с половиной тысяч церквей и монастырей.
Маргарита Пармская пришла в ужас. Она металась между желанием подавить бунт силой и страхом перед его масштабами. В конце августа она издала манифест, в котором обещала упразднить инквизицию и смягчить законы против протестантов — лишь бы остановить погромы. И погромы действительно пошли на спад. Часть кальвинистских консисторий призвала паству к спокойствию, дворяне поспешили заявить о своей лояльности.
Эгмонт, как штатгальтер Фландрии, лично участвовал в подавлении остатков восстания. Он был ревностным католиком и искренне негодовал, глядя на разорённые алтари. Ему казалось, что он делает именно то, чего ждёт от него король: восстанавливает порядок и демонстрирует верность. Граф Горн, адмирал нидерландского флота и штатгальтер Гелдерна, действовал точно так же — он даже принёс Филиппу особую присягу, поклявшись бороться против врагов короля и католической церкви.
Тем временем Вильгельм Оранский, лучше других понимавший, с кем они имеют дело, наблюдал за происходящим с нарастающей тревогой. Его шпионы в Мадриде докладывали, что Филипп в ярости, что он считает нидерландскую знать главной виновницей смуты и что в Нидерланды уже отправляется карательная армия под командованием Фернандо Альвареса де Толедо, герцога Альбы. Принц несколько раз пытался предупредить Эгмонта, уговаривал его бежать вместе в Германию. Эгмонт только отмахивался: «Король знает меня. Я верный слуга. Мне нечего бояться».
«А вот и первый великий еретик»
Восьмого августа 1567 года двенадцатитысячное войско герцога Альбы — закалённых в итальянских войнах испанских ветеранов — перешло границу Нидерландов. Через десять дней колонны уже вступали в Брюссель. Город замер в тревожном ожидании. Вильгельм Оранский, не дожидаясь развязки, ещё в апреле сложил с себя полномочия и уехал в родной Нассау. Маргарита Пармская, поняв, что её власти пришёл конец, вскоре навсегда покинула Нидерланды и удалилась в Парму, к мужу Оттавио Фарнезе. Альба остался полновластным хозяином.
Первым делом герцог учредил «Совет по делам о мятежах» — особый трибунал, который в народе немедленно окрестили «Кровавым советом». Альба лично руководил допросами и пытками, оставляя за собой право окончательного приговора. За первые три месяца работы трибунал отправил на эшафот около тысячи восьмисот человек. Имущество казнённых конфисковывалось в королевскую казну. Параллельно герцог ввёл новые налоги — алькабалу, десятипроцентный сбор с любой торговой сделки, что для торговых Нидерландов было равносильно экономическому самоубийству.
Но главный удар Альба нанёс девятого сентября 1567 года. Он пригласил Эгмонта и Горна в свою резиденцию — дворец Куденберг — якобы на заседание Государственного совета. Графы явились без малейших опасений — они же верные католики, лояльные подданные, они только что подавляли бунтовщиков. Когда Эгмонт вошёл в зал, Альба, глядя на него в упор, громко произнёс фразу, которую потом повторяла вся Европа: «А вот и первый великий еретик». Граф попытался обратить всё в шутку — мол, герцог изволит острить. Но в следующую минуту двери зала распахнулись, и в помещение вошли стражники.
Девять месяцев в ожидании плахи
Эгмонта и Горна заключили в Гентскую цитадель — мрачную крепость, где ещё помнили стены казни фламандских повстанцев при императоре Максимилиане. Альба не спешил с казнью — ему нужно было создать видимость законности. «Кровавый совет» почти девять месяцев собирал показания и фабриковал обвинения. Формально графов обвинили в государственной измене, пособничестве еретикам и участии в заговоре против короля. Всё это было откровенной фикцией, но кого в Брюсселе 1568 года волновали такие мелочи?
Судьба Эгмонта и Горна оказалась тесно переплетена с другой, не менее мрачной историей, разворачивавшейся в это же время в Мадриде. Дон Карлос, единственный сын и наследник Филиппа II от первого брака с Марией Португальской, рос физически слабым и психически неуравновешенным юношей. Отец держал его в чёрном теле, трижды запрещал жениться и не подпускал к управлению государством. Когда встал вопрос, кому возглавить карательную экспедицию в Нидерланды, дон Карлос отчаянно надеялся, что отец пошлёт его. Филипп выбрал Альбу. Взбешённый инфант набросился на герцога с кинжалом прямо во дворце. А когда узнал об аресте барона Монтиньи — нидерландского посла, пытавшегося привлечь инфанта к восстанию, — начал готовить побег во Фландрию. Восемнадцатого января 1568 года Филипп лично арестовал сына и заточил его в отдалённых покоях дворца Алькасар. Через полгода дон Карлос умер при невыясненных обстоятельствах, о которых историки спорят до сих пор.
Весть о гибели инфанта достигла Брюсселя почти одновременно с приказом короля: казнить Эгмонта и Горна немедленно.
Эшафот на Гран-Плас
Пятого июня 1568 года, на рассвете, на главной площади Брюсселя — Гран-Плас — был возведён эшафот, обитый чёрным сукном. По периметру выстроились испанские солдаты с алебардами. В восемь часов утра из Гентской цитадели вывели обоих графов. Первым на помост поднялся Эгмонт. Он снял с шеи тяжёлую золотую цепь ордена Золотого Руна — знак высшей рыцарской доблести, которую когда-то вручил ему сам Карл V, — опустился на колени и прочёл молитву. Затем подозвал палача, протянул ему кошелёк с золотыми монетами и, по свидетельству очевидцев, сказал: «Сделай своё дело быстро и чисто».
Через минуту всё было кончено. Граф Горн, ожидавший своей очереди, поднялся на эшафот и разделил судьбу кузена. Их головы были выставлены на всеобщее обозрение и оставались там несколько часов — в назидание всем, кто посмеет усомниться в неограниченной власти испанского короля.
Альба, наблюдавший за казнью из окна своей резиденции, мог праздновать победу. Но история распорядилась иначе. Через четыре года, первого апреля 1572 года, восставшие «морские гёзы» захватили портовый город Брилле. Это стало сигналом к началу решающего этапа Нидерландской революции — Восьмидесятилетней войны, которая завершится рождением первой в мировой истории буржуазной республики — Соединённых провинций. Альба так и не сумеет подавить восстание, в 1573 году будет отозван в Испанию и вскоре попадёт в опалу. Его сменит более гибкий Луис де Рекесенс, но время уже будет упущено.
А что же Эгмонт? Его судьба вдохновила Гёте на трагедию «Эгмонт», а Бетховена — на увертюру к ней. В Нидерландах он стал национальным героем, символом трагической верности и роковой доверчивости. В 1864 году на Пти-Саблон в Брюсселе ему и Горну был установлен памятник: два бронзовых графа стоят плечом к плечу, словно и после смерти не желая расставаться. Историки сходятся в одном: в политической игре, которую вели Филипп II и Альба, простодушный и прямолинейный Эгмонт был обречён. Слишком уж разными были правила, по которым жили эти люди. Одни верили в честь и верность слову, другие — в то, что цель оправдывает любые средства.
Где, на ваш взгляд, проходит грань между верностью и политической наивностью? И можно ли было Эгмонту спастись, или его судьба была предрешена в тот самый момент, когда он впервые усомнился в политике испанской короны?