Екатерина Великая переписывалась с Вольтером и побеждала империи, но до дрожи боялась одного больного юношу, которого прятали от мира.
Барабан ударил в третьем часу ночи, когда я только-только прикрыл глаза. Крючок на вороте не застёгивался, пальцы от сна были ватные, и я выскочил из кордегардии на двор крепости, поправляя ремень уже на бегу. Над Ладогой стояла белая июльская ночь. Света хватало, чтобы разглядеть всё.
А разглядеть было что. Наш же подпоручик, Василий Яковлевич Мирович, стоял посреди двора с манифестом в руке и кричал, чтобы мы признали государя Иоанна Антоновича. Часть роты уже встала за ним. Другая часть жалась к стене, не понимая, кому верить. Я стоял во второй. Не потому что был умнее. Просто ближе к стене оказался.
Вы, может быть, слышали про безымянного арестанта в Шлиссельбургской крепости. Про «известную персону», как писали бумаги с семью печатями. А я его видел. Не в лицо, конечно: в лицо нам смотреть запрещалось под страхом плетей. Но слышал его кашель через дверь. Видел его тень на стене, когда приставы вносили миску с кашей.
Служил я в охране третий год. Смоленского пехотного полка рядовой, Степан Ермолаев, родом из-под Дорогобужа. В крепость нас прислали с особой инструкцией: не знать, кого стережём. Говорить про арестанта запрещено. Писать домой про крепость запрещено. Даже между собой полслова, и то шёпотом. Мы называли его «Григорий». Так велели приставы — капитан Власьев и поручик Чекин, двое, что знали всё. Они и кормили, и выводили его в умывальню, и одни имели ключ.
Кашлял Григорий тяжело, с хрипами. Я слышал: стена каземата была тонкая, а будка часового стояла у самой двери. Иногда он пел. Тихо, без слов. Вроде как детскую колыбельную, но мешанно, обрывками. Говорил сам с собой. Называл себя то императором, то архистратигом Михаилом, то просто Иоанном. Признаюсь, тогда я этого не понял. Только потом, уже на следствии, узнал: ему было двадцать три года. Шестнадцать из них он просидел взаперти. А на престол его возвели двухмесячным младенцем.
Так вот — ночь с четвёртого на пятое июля 1764 года. Мирович собрал около полусотни солдат, захватил у коменданта Бередникова манифест о своём перевороте и двинулся на каземат. Я пошёл за ним. Что было делать? Не идти значило — пуля в спину. Идти значило, что моя присяга Екатерине Алексеевне, которой я клялся под медным орлом, сломается, как сухая ветка.
Крепостная пушка бабахнула один раз. Мирович приказал навести её на кордегардию, чтобы добить колеблющихся. Дым тянулся над водой, тёплый и кислый, и смешивался с запахом ладожской рыбы, которую с вечера коптили рыбаки на том берегу.
К каземату нас подвели в четыре часа. Уже светало. Мирович стоял первым, и лицо его было серое, как оловянная ложка. Дверь была заперта. Изнутри. Он колотил. Он кричал: именем государя Иоанна отоприте. Я стоял в третьем ряду и видел, как у него трясётся рука с бумагой. Тишина. Потом мы услышали голос капитана Власьева. Спокойный голос, как будто он отвечал в канцелярии на запрос:
– Арестанта более нет.
Мирович не понял. Или не захотел понять. Приказал ломать дверь. Принесли бревно от поленницы. Ударили раз, ударили два. На третьем ударе засов лопнул. И мы вошли.
Я не хочу описывать, что было в каземате. Вам, наверное, хватит того, что Григорий лежал на полу, в одной рубахе, босой. Рубаха была распорота в нескольких местах. Власьев и Чекин стояли у стены, со шпагами наголо. У них была инструкция. Секретная, о которой говорили, что подписана самой государыней и графом Паниным. При попытке освобождения — умертвить. Мёртвый Иоанн безопаснее живого.
Мирович опустился на колени перед телом. Поцеловал руку. Сказал что-то шёпотом, я разобрал только «не успел». Знаете, что врезалось в память в тот день? Не пушечный дым. Не шпаги. А то, как через узкое окошко каземата уже пробивалось солнце. Жёлтое, ладожское, летнее. И падало узкой полосой как раз на лицо Григория. На это лицо, которое мы шестнадцать лет не имели права видеть.
Арестовали всех. Нас, простых, через неделю отпустили по ротам с одним условием: о виденном молчать до смерти. Мировича увезли в Петербург. Судили его Сенатом. Я слышал потом приговор, когда вернулся в Смоленск: сначала четвертовать, государыня милостиво заменила на отсечение головы. Пятнадцатого сентября того же года на Обжорном рынке ему снесли голову. Рассказывали, народ стоял плотно, будто на ярмарке, и многие думали, что в последний момент будет помилование. Не было.
А Григория похоронили там же, в крепости. Тайно, без священника, без креста. Где — не знаю. Нам не показывали.
Много позже, уже стариком, я спрашивал сам себя: чего она боялась, государыня наша? Она была умна. Она писала Вольтеру. Она воевала с турками и делила Польшу. Её солдаты стояли от Камчатки до Дуная. А боялась одного больного человека в каменной клетке.
Потому что, видите ли, права у неё были не по крови. По крови права были у Иоанна. Пусть полусумасшедший. Пусть разучившийся говорить нормально. Пусть в шестнадцать лет впервые увидевший собственное лицо в воде умывальной бадьи. Но ведь Иоанн Антонович, правнук царя Ивана Пятого, из Романовых. И пока он дышал в пятом каземате Шлиссельбурга, любой подпоручик с манифестом мог опрокинуть трон.
Мы с вами знаем, чем всё кончилось. А я тогда, стоя над телом, ещё не знал. Знал только, что пальцы мои стали холодные, как железо на двери его каземата. И что больше мне этих пальцев ничем не согреть.
Историческая справка: Трагедия Ивана VI
Иван VI Антонович (1740–1764) — правнук царя Ивана V, провозглашён императором в возрасте двух месяцев в октябре 1740 года. Свергнут Елизаветой Петровной в ноябре 1741 года. Находился в заключении с младенчества: сначала в Холмогорах с семьёй, с 1756 года — в Шлиссельбургской крепости под именем «безымянного арестанта» или «Григория».
В ночь с 4 на 5 июля 1764 года подпоручик Смоленского пехотного полка Василий Яковлевич Мирович попытался освободить Иоанна и провозгласить его императором. Приставы, капитан Данила Власьев и поручик Лука Чекин, действуя согласно секретной инструкции (оформленной ещё при Елизавете и подтверждённой при Екатерине II с участием Н. И. Панина), закололи узника прежде, чем заговорщики ворвались в каземат.
Мирович был схвачен, судим Сенатом и казнён в Петербурге 15 сентября 1764 года. Место погребения Ивана VI достоверно неизвестно; историки до сих пор спорят о локализации захоронения. Вопрос об осведомлённости Мировича относительно содержания секретной инструкции также остаётся дискуссионным в историографии.
Степан Ермолаев — вымышленный персонаж. Фактическая канва событий опирается на «Историю Екатерины II» В. А. Бильбасова, публикации следственных материалов в журнале «Русская старина», а также статьи в «Большой российской энциклопедии» (bigenc.ru).