«ОДЕРЖИМОСТЬ»

Глава 26.

Ильма открыла глаза. Вокруг лишь ледяная тьма, плотная, как застывший смоляной поток. Вода обволакивала её со всех сторон, будто сама природа замерла в безмолвном ожидании. Ни малейшего движения течений, ни отблеска света, только абсолютная, всепоглощающая чернота. Она осторожно выплыла из своего укрытия — узкого пространства между каменными выступами, где провела неизвестно сколько времени. Тело отзывалось лёгкой судорогой, мышцы ныли, напоминая о долгом бездействии. Ильма замерла, прислушалась. Тишина была такой густой, что казалась осязаемой, словно вязкая субстанция, заполняющая пространство. Голод скрутил желудок в тугой узел. Живот сводило, будто кто-то сжимал его, выжимая последние остатки сил. Она сглотнула, во рту стоял привкус соли и металла, напоминающий о том, что время здесь течёт иначе. Но паника, которая ещё недавно терзала сознание, постепенно отступала. Вместо неё пришло холодное, почти ледяное понимание: сидеть на месте бессмысленно. Никто не придёт. Никто не спасёт. Это знание опустилось в душу, как камень в бездонный колодец, оставив после себя странную ясность.

Ильма попыталась выбросить из головы всё лишнее: образы прошлого, вопросы без ответов, страхи, которые цеплялись за мысли, как водоросли за якорь. Сосредоточиться. Только на главном. Только на следующем шаге. Она медленно развернулась в воде, ощущая, как каждая клеточка тела впитывает окружающую тьму. Куда двигаться? Этот вопрос пульсировал в сознании, вызывая липкий холодок неуверенности. Хотелось изменить саму природу пространства, но она сдержалась. Во-первых, тело не подводило. Никаких ран, никакой боли — только усталость, глухая и монотонная, как шум прибоя. Во-вторых, трансформация потребовала бы слишком много сил. А сколько их осталось? Сколько ещё понадобится, чтобы найти выход из этих лабиринтов? Она уже не сомневалась: это те самые гроты, о которых говорил Марат. Подводные пещеры. Ловушки. Места, где время теряет смысл, а пространство играет с сознанием, как хищник с добычей.

Ильма сделала взмах рукой. Вода поддалась, словно сопротивляясь. Второй взмах, и она двинулась вперёд, осторожно ощупывая пространство перед собой. Пальцы касались холодных каменных стен. Каждый контакт отзывался в теле волной мурашек, будто камни пытались передать ей свои тайны.

Впереди только тьма. Позади только прошлое. Между ними лишь она и её решимость. Ильма плыла, вслушиваясь в тишину, впитывая холод воды, чувствуя, как голод и страх постепенно растворяются в ритме её движений. Где-то вдали, может быть, в сотнях метров, а может, в нескольких шагах, мелькнул едва уловимый отблеск. Или это просто игра воображения? Она замерла, всматриваясь в черноту. Нет, не показалось. Слабый, призрачный свет пробивался сквозь толщу воды, словно далёкая звезда в бездонном океане. Внутри что-то дрогнуло, пробудилось. Надежда? Или просто инстинкт выживания, заставляющий двигаться вперёд?

Ильма направилась к свету. Каждое движение рук требовало усилий, концентрации. Вода становилась гуще, будто пыталась удержать её, замедлить, остановить. Но она продолжала плыть, чувствуя, как тьма постепенно отступает, как свет становится ярче, обретает форму.

Это был не выход. Это была лишь очередная пещера, чуть шире, чуть светлее предыдущей. Время здесь теряло смысл. Пространство играло с сознанием. Но она знала: нужно идти дальше. Потому что остановиться означало сдаться. А сдаться она не могла.

Неяркий свет пробивался сверху: тусклый, дрожащий, словно огонёк свечи за толщей воды. Он был едва заметен, но после абсолютной черноты казался спасением. Ильма медленно подплыла к каменным выступам у стены. Один из них, ступенчатый и неровный, напоминал лестницу, забытую в глубинах времени. Она осторожно примостилась на нём, ощутив холод камня. Пещера имела почти идеальную сферическую форму, будто кто‑то выточил её изнутри огромного камня. Свет пробивался немного левее, образуя бледный конус, в котором кружились мельчайшие частицы ила. Ильма уставилась на этот луч, пытаясь уловить его источник, но взгляд то и дело тонул в окружающей тьме. Её не отпускала мысль: почему здесь нет течений? Море всегда жило своей жизнью, пульсировало, дышало, меняло направление, словно огромный организм. Но в этой пещере царила мёртвая тишина. Ни малейшего движения воды, ни проблеска жизни. Даже рыбы не было видно — ни тени, ни силуэта, ни намёка на движение. Она попыталась отогнать эти размышления, сосредоточившись на главном: нужно двигаться туда, где свет.

Ильма начала осторожно подниматься вверх. Каждый взмах рук требовал усилий, вода казалась гуще, плотнее, будто сопротивлялась её движению. Каменные стены обступали со всех сторон, их поверхность была шершавой, покрытой скользким налётом водорослей. Пальцы нащупывали выступы, трещины, впадины... Каждый контакт отзывался в теле волной мурашек, будто камни пытались передать ей свои тайны. Свет постепенно становился ярче. Сначала это было едва уловимое свечение, затем размытый круг, наконец чёткая полоса, пробивающаяся сквозь толщу воды. Ильма плыла, не отрывая взгляда от этого луча, чувствуя, как внутри разгорается искра надежды. Она ускорила движение, вода забурлила вокруг, словно пытаясь удержать её.

Наконец она вырвалась на поверхность. Вода расступилась с тихим всплеском, и воздух коснулся её лица, прохладный, влажный, пахнущий солью и чем‑то неуловимо древним. Ильма глубоко вдохнула. На мгновение её охватила волна радости: она выбралась, всё позади, теперь всё будет хорошо. Но радость оказалась иллюзией. Она огляделась. Над головой простиралось небо, серое, затянутое облаками, но настоящее, не скрытое толщей воды. Однако вокруг лишь гладкие, отвесные скалы, поднимающиеся ввысь, словно стены исполинского колодца. Они были невероятно высокими, идеально ровными, без единого выступа, за который можно было бы ухватиться. По таким не вскарабкаться. Ильма легла на воду, позволив ей держать своё тело. Взгляд устремился в небо. Облака медленно плыли, то сливаясь в плотные массы, то разрываясь на клочья, открывая узкие полоски бледного света. В этом движении было что‑то гипнотическое, будто сама вечность проносилась над ней, равнодушная к её судьбе.

Ей захотелось плакать. Но слёз не было. Они словно испарились, оставив внутри лишь сухую, колючую пустоту. И это было хуже всего, потому что плакать хотелось. Очень. Хотелось выпустить наружу всё, что копилось в груди: страх, усталость, отчаяние. Но глаза оставались сухими, а горло сжималось от невыплаканных слёз. Она продолжала смотреть в небо. Ветер коснулся лица, принёс с собой запах далёких штормов, но здесь, в этом каменном мешке, всё было неподвижно, застыло в вечном безмолвии. И тогда она поняла: выход не там, где свет, а там, где она ещё не искала.

Ильма лежала на поверхности воды, и её тело едва колыхалось в ритме ленивых волн. Серое небо нависло над ней, словно тяжёлая штора, за которой скрывались ответы на все вопросы... и все страхи. Взгляд скользил по облакам, рваным, как разорванная ткань, и в их хаотичном движении ей чудились образы: то силуэт Бориса, то размытые очертания родных мест, то мерцание портала, холодного, равнодушного, готового поглотить её целиком. Мысли кружились, сталкивались, рассыпались на осколки. Портал… Борис… Его союзница… Марат… Каждый образ оставлял в сознании след, как камень, брошенный в воду: круги расходились, тревожили поверхность разума. Она представила: вот она проходит сквозь мерцающую завесу, оказывается в своём мире, видит семью, убеждается, что всё в порядке, и возвращается. Фантазия была сладкой, почти осязаемой. Но Ильма знала: это иллюзия. Она не вернулась бы. Не потому, что не захотела, потому что почувствовала бы: там беда. Большая беда.

В её сознании вспыхнули картины: светлые воды, где когда-то кипела жизнь, теперь застывшие, мёртвые; тени сородичей, ускользающие в глубины, где нет света; тишина, которая не успокаивала, а давила, как каменная плита. Она осталась бы там. Сражалась бы до конца, до последнего, до последней капли силы. Но даже эта мысль не принесла облегчения. Потому что здесь, в этом мире, у неё оставалась хрупкая надежда, иллюзия, тонкая, как паутинка, но всё же существующая. Здесь она могла думать, что её семья жива. Может, они укрылись в далёких водах, сменили привычные течения, спрятались в расщелинах, где их не найдут. Может, им тяжело, но они живы. Эта мысль не спасала, но позволяла верить. Ильма не была готова узнать правду. Не готова увидеть, как эта паутинка надежды рвётся, оставляя в душе зияющую пустоту. Портал… В её мире порталы появлялись внезапно, как вспышки молний в тёмном небе. Никто не изучал их, не пытался понять, все просто знали: в глубины спускаться нельзя, свечения не трогать. Всё. Никаких объяснений, никаких теорий. Просто страх, впитанный с детства, как соль в кожу. Здесь Марат пытался найти закономерности, уловить цикличность, но в её мире всё было иначе: хаос, непредсказуемость, угроза, таящаяся в каждом мерцающем блике. Она понимала, что это малодушие, прятаться за иллюзией, избегать правды. Но, глядя на серое небо, ощущая прохладу воды на коже, Ильма осознала одну простую истину: ничто не случается просто так. Во всём есть смысл, предназначение. Она не случайно оказалась в этом мире. Не случайно встретила Бориса. Её задача — спасти союзницу Бориса. Не отступить, не убежать, не раствориться в страхе. Это было её предназначение, её путь. И в этот момент, когда небо чуть посветлело, а туман на вершинах скал начал рассеиваться, Ильма приняла решение. Легко, одномоментно, как будто кто‑то внутри неё щёлкнул выключателем, разгоняя тьму сомнений. Она останется. Остаётся здесь, с ним. Она дала слово, и больше не будет терзать себя мыслями о том, что могло бы быть, если бы она прошла через портал. Не будет гадать, что случилось бы, если бы… Всё это пустые тени, призраки, которые не имеют власти над настоящим.

Она знала: он ждёт. Знала, что он ищет её, прочёсывает воды, всматривается в тени, зовёт её имя. В груди что‑то сжалось, не боль, а острая, пронзительная тоска. Ей было до физической боли жаль его союзницу. Но он мужчина, и он должен найти способ облегчить её страдания. В её мире, когда пары распадались, боль ощущали оба: тот, кто остыл, чувствовал боль того, кто ещё держался за партнёра. Это было правильно, потому что, ощущая чужую боль, ты не давишь сильнее, нежели необходимо. Но здесь… Здесь всё было иначе. Существа этого мира не чувствовали друг друга. Они жили, как параллельные линии — никогда не пересекались, никогда не касались. Они даже не понимали, что каждый из них не одинокая линия, а часть огромного кружева, сплетённого из тысяч нитей. Каждый связан с другими, каждый влияет на всех, но никто не осознаёт этого.

Небо стало ярче. Туман на вершинах скал постепенно рассеивался, открывая узкие полосы света, которые падали на воду. Ильма глубоко вдохнула, ощутив, как воздух наполняет лёгкие, как в теле пробуждается новая сила, не физическая, а внутренняя, тихая, но непреклонная. Нужно было спускаться. Снова погружаться в чернильную тьму, искать выход, искать путь. Она знала: впереди ждут испытания, страхи, неизвестность. Но теперь у неё был ориентир: не иллюзия, а цель. Не надежда, а решение. Ильма оттолкнулась от поверхности, и вода сомкнулась над ней, как занавес, скрывая небо, свет, облака. Внизу ждала тьма, но теперь она не пугала. Теперь она была просто дорогой, которую нужно пройти.

—————————

Солнце висело высоко, но небо над морем оставалось серым, плотным, словно пропитанным свинцом. Сквозь рваные прорехи в облаках то и дело пробивались лучи, но они не грели, а лишь очерчивали контуры волн резкими бликами. Время приближалось к полудню, однако ощущение было таким, будто рассвет только-только отступил, оставив после себя эту приглушённую, зыбкую полутень.

«Северянка» в пятый раз огибала мыс. Василий стоял у штурвала, его руки крепко сжимали рычаги. Борис метался по палубе, переходил от борта к борту, всматривался в водную гладь так, что глаза начинали слезиться от напряжения. Сначала он кричал. Громко, отчаянно, перекрывая крики чаек и шум волн. Имя срывалось с губ снова и снова, звучало как заклинание, как мольба, как последний шанс зацепиться за реальность. Потом он звал уже не её, звал самого себя, будто пытался отыскать в этом хаосе хотя бы тень надежды. Наконец голос сорвался, превратился в хрип, в сухой, беззвучный выдох. Мотор мотобота заглох. Борис замер, чувствуя, как холод пробирает до костей, не от ветра, а от осознания: тишина. Настоящая, всепоглощающая тишина, в которой нет места ни крикам, ни надеждам. Он не услышал шагов Василия, только ощутил прикосновение. Твёрдая рука легла на плечо, развернула его с силой, не терпящей возражений.

— Хватит орать, — голос Василия звучал ровно, почти буднично, но в этой будничности таилась сталь. — Истеришь, как баба. Остановись.

Борис рванулся было вперёд, но слова застряли в горле. Он хотел огрызнуться, бросить что-то резкое, уничижительное: «не твоё дело», «сам сюда попёрся». Но язык не повернулся. Вместо этого он процедил сквозь зубы:

— Никто тебя сюда не тащил. На кой чёрт ты вообще со мной в море попёрся?

Василий даже не дрогнул. Его взгляд оставался холодным, цепким, как крюк, который не отпускает.

— Глотку драть смысла нет, — он говорил медленно, взвешивая каждое слово. — Если она даже и не прошла портал, то она в морских глубинах. Не слышит тебя. Винты «северянки» громче орут, а она всё равно не слышит. Если бы она была здесь, ты бы уже увидел её.

Борис открыл было рот, чтобы возразить, но слова рассыпались в пустоту. Он понял: Василий прав. Прав до оскомины, до той тупой боли в груди, которую нельзя ни заглушить, ни перетерпеть. Он резко махнул рукой, будто отрубил что-то, и направился в кубрик.

Василий проводил его взглядом, затем опустил якорь. Сначала ослабил трос, ощутив, как металл скользит сквозь пальцы, холодный и тяжёлый. Потом провернул рычаг, услышал глухой стук, якорь ушёл в воду, потянув за собой цепь, которая зазвенела, ударяясь о борт. Звук разносился по палубе, как метроном, отсчитывающий секунды тишины. Василий проследил за тем, как цепь натянулась, зафиксировала судно, и только тогда повернулся к кубрику.

Борис лежал на диване, закинув руки за голову, уставившись в потолок. Его взгляд был пустым, будто он смотрел сквозь доски, сквозь небо, сквозь всё, что отделяло его от истины. Василий вошёл, прикрыл за собой дверь, сел на скамью. Руки легли на стол, ладони вниз, пальцы слегка расставлены, как у человека, готового к долгой игре. Он молчал, давая Борису время. За бортом плескалась вода, ритмично ударяясь о корпус «северянки». Ветер свистел в снастях, но звуки были приглушёнными, будто море тоже затаило дыхание. В кубрике пахло деревом, солью, машинным маслом: привычными, земными запахами, которые не давали сойти с ума. Наконец Василий заговорил:

— Нужно подумать. Не бегать по палубе туда-сюда. Подумать.

Борис не ответил. Его взгляд по-прежнему был прикован к потолку, но в глубине глаз что-то шевельнулось. Не надежда... слишком рано. Не отчаяние... слишком поздно. Что-то среднее, что-то, что могло стать точкой отсчёта.

Василий поднялся из‑за стола без слов. Движения были скупыми, как у человека, который привык действовать, а не рассуждать. В кубрике царил полумрак, лишь узкая полоска света пробивалась сквозь иллюминатор, выхватывая из сумрака очертания предметов: деревянный стол с потёртой поверхностью, скамья, прикрученная к полу, и стеллажи, где хранились припасы. Воздух был пропитан смесью запахов соли, машинного масла и чуть уловимой пресности, свойственной замкнутым пространствам на воде. Он подошёл к полке, взял пластиковую бутылку с водой. Пластик был прохладным, чуть скользким от конденсата. Василий открутил крышку, прислушался к тому, как вода льётся в чайник: тонкий, монотонный звук, похожий на шёпот моря за бортом. Чайник стоял на плитке, его металлический корпус отражал тусклый свет, создавая причудливые блики на стенах каюты.

Пока вода нагревалась, Василий вышел на палубу. Ветер тут же ударил в лицо, принёс с собой запах йода и водорослей. Подхватил рюкзак и два пакета, которые Борис бросил возле трюма. Ткань рюкзака была жёсткой, с грубыми швами, а пакеты тихо шуршали, словно перешёптывались между собой. Вернувшись в кубрик, он начал методично распихивать провизию по полкам и ящикам. Движения Василия были чёткими, будто он не просто складывал еду, а выстраивал защиту от хаоса, царившего снаружи.

Чайник засвистел, резко, пронзительно, разрывая тишину. Василий обернулся, словно очнулся от короткого забытья. Достал две кружки, поставил их на стол с глухим стуком. В каждую бросил по пакетику чёрного чая, залил кипятком. Запах поднялся в воздух, терпкий, чуть горьковатый.

Затем Василий взялся за еду. Достал металлическую миску, нож, нарезал сырокопчёную колбасу. Лезвие скользило по мясу с мягким хрустом, оставляя на поверхности ровные, блестящие срезы. Колбаса была тёмно-красной, с тонкими прожилками жира, которые переливались в свете лампы, как янтарь. Запах ударил в нос: насыщенный, копчёный, с лёгкой остринкой. Хлеб он нарезал крупными кусками. Корочка хрустела под ножом, мякоть была плотной, упругой. Василий сел за стол, взял кусок хлеба, положил на него четыре ломтика колбасы. Откусил, ощутив, как вкус взрывается на языке: соль, дым, лёгкая острота. Прожевав, отхлебнул из кружки, поморщился — забыл положить сахар в чай.

Резко поднялся, достал сахарницу, насыпал в кружку пару ложек. Размешал, наблюдая, как кристаллы растворяются в тёмной жидкости. Чай остывал, но всё ещё дымился, поднимая в воздух тонкие струйки пара.

Борис тяжело поднялся с дивана. Его шаги звучали глухо, будто каждый давался с усилием. Он подошёл к столу, сел рядом. Лицо было бледным, слегка заросшим щетиной, глаза уставшими, но в них не было пустоты. Он смотрел на еду так, как смотрит человек, который случайно забыл, что такое простая, земная радость. Потом потянулся к хлебу, взял кусок, положил на него колбасу. Откусил, медленно прожевал, ощущая, как вкус наполняет его, возвращает к жизни.

Они ели молча. Звуки были простыми, примитивными: стук кружек о стол, хруст хлеба, шёпот глотка. Колбасный дух заполнил кубрик. Он смешивался с паром от чая, с запахом дерева и моря, создавая странную, почти мистическую атмосферу. Это был запах выживания: грубый, настоящий, без прикрас.

Василий допил чай, поставил кружку на стол с лёгким стуком. Борис дожевал остатки бутерброда, провёл рукой по лицу, будто стирая усталость. В воздухе повисла пауза, не тяжёлая, не давящая, а та, что бывает между людьми, которые понимают друг друга без слов. За бортом плескалась вода, ритмично ударяясь о корпус «северянки». Ветер свистел в снастях, но звуки были приглушёнными. В кубрике же было тепло, уютно, почти по-домашнему.

—————————

Настя сидела на деревянной лавочке в парке, и тень от раскидистого клёна дрожала на её коленях, словно рассыпанные на ткани солнечные блики сквозь листву. В руке она держала вафельный рожок с ванильным мороженым. Она наблюдала: на лужайке в нескольких метрах от неё резвился мальчик лет семи‑восьми, а рядом с ним носилась собака — синеглазая, с густой серо-белой шерстью. Собака то прыгала, то резко тормозила, то бросалась в траву, а ребёнок заливисто смеялся, и этот смех, чистый и звонкий, будто рассыпался по парку, как горсть мелких монет.

Настя невольно засмотрелась. Движения собаки были энергичные, а глаза пронзительно-синие, как два осколка зимнего неба. Она не разбиралась в породах, но эту помнила: хаски. И тут же, словно по щелчку, в памяти всплыло другое лето, другой двор, другой мальчик — её Юрка. Ему тогда было лет девять. Он ходил за ней по пятам, тараторил, размахивал руками, доказывая, что собака им просто необходима.

«Мы же не в квартире живём! У нас дом, двор огромный, ей места хватит!» — он приводил аргументы, как маленький адвокат, уверенный в своей правоте. Глаза горели, щёки раскраснелись, а в голосе звучала та непоколебимая убеждённость, какая бывает только у детей, уверенных, что мир устроен справедливо и все желания должны исполняться. Получив отказ, он не сдался. Наоборот, включился режим детектива. Юрка расспрашивал знакомых, копался в интернете, выпытывал у отца, почему мама против. Когда наконец докопался до истины, что Настя не просто так боится собак, предложил компромисс, продуманный до мелочей: «Давай некрупную! Или даже маленькую, и вольер построим. Двор большой, всем места хватит. Я сам за ней ухаживать буду, честно!»

Борис тогда задумался. Она видела, он колебался. В его взгляде читалось: «А может, и правда? Ребёнку радость, дом под охраной…» Но Настя сказала «нет». Твёрдо, без колебаний. Не «может быть», не «посмотрим», а именно «нет». Она не стала объяснять. Как скажешь девятилетнему мальчишке, что страх — это не логика, не аргумент, а липкая, холодная тень, которая ползёт по спине при одном виде собачьих клыков? Как объяснить, что даже самая добрая, самая верная, самая ухоженная собака для неё не друг, не защитник, а существо с чуждым, непонятным инстинктом, с силой, которую нельзя до конца контролировать?

Юрка тогда сильно разозлился. Не кричал, не топал ногами, просто замолчал. Несколько дней ходил с надутым лицом, избегал её взгляда, отвечал односложно. Она помнила, как он, прежде всегда готовый обнять, теперь отстранялся, едва она приближалась. Это молчание было хуже слёз, в нём читалась обида, непонимание, даже что‑то вроде презрения: «Ты не хочешь меня понять». Но объяснять — значит признаться в слабости. А Настя не хотела. Не перед сыном, не перед собой. Прошло несколько месяцев. Юрка забыл про собаку. Появились новые увлечения. Велосипед, футбол, потом первая влюблённость, потом школа, экзамены. Всё это вытеснило старую мечту, и однажды Настя поймала себя на мысли: он больше не вспоминает. Вот и Борис так же не вспомнит. Нужно только время и твёрдое «нет» с её стороны. Какой бы замечательной ни была эта Ильма, ей нет места в их жизни. Это просто блажь, возрастной бзик, как и у Юрки с собакой. Пусть она будет тысячу раз хорошая и полезная, но пусть она будет в другом месте. А если будет слишком назойливой, то придётся поступить с ней так же, как поступают с неугодными собаками — придётся её усыпить.

Несколько минут назад Настя, сидя на этой же самой лавочке, разговаривала с Мариной. Подруга опустилась рядом, поправила сумку на плече, взглянула на Настю с настороженной внимательностью.

— Ну, рассказывай, — сказала Марина, слегка наклонив голову. — Что там у тебя с Кириллом Васильевичем?

Настя вздохнула.

— Он убеждал меня, что ошибиться в диагнозе рака четвёртой стадии может разве что студент‑медик, да и то с похмелья. Говорил, что за свою многолетнюю практику многое повидал, да и обследовалась я ни в одной клинике и ни у одного врача. И что, все они ошиблись? Такого не бывает. Да и моё состояние… Неужели я забыла боли? Забыла, как похудела, забыла приступы?

— И что ты ему ответила? — тихо спросила Марина, не отводя взгляда.

— Свалила всё на психосоматику. Хлопнула дверью и ушла.

Марина помолчала, потом медленно произнесла:

— Ты понимаешь, что он прав? Хоть ты сама и не хочешь себе в этом признаваться.

Настя сжала пальцы в кулак.

— Понимаю. Я действительно была больна. Очень больна. Я умирала и знала об этом.

— Тогда как ты объяснишь то, что сейчас с тобой происходит? — Марина подалась вперёд, голос её стал твёрже. — Ты выглядишь… другой. Не так, как несколько недель назад. Что изменилось?

Настя посмотрела на мальчика с собакой, на дрожащую тень клёна.

— Борис уговорил меня выходить в море на «северянке». Утверждал, что Ильма… эта девушка… она меня вылечит. От рака. В море. Звучит как бред, правда?

Марина нахмурилась, но не перебила. Настя продолжила:

— Самой Ильмы на «северянке» никогда не было. Но после этих выходов в море мне сказали, что диагноз ошибочный.

— Ты думаешь, это совпадение? — осторожно спросила Марина.

— Я не знаю, что думать. Но ты же понимаешь, насколько это… нелепо звучит.

— Нелепо, — согласилась Марина, — но факты налицо. Ты жива. Ты здорова. И если у этой Ильмы есть какой‑то дар…

— Дар? — Настя резко рассмеялась, но смех вышел сухим, безжизненным. — Это не дар. Это… аномалия. Что‑то, чего я не могу понять и не хочу понимать.

— Но ты ведь признаёшь, что она помогла тебе? — настаивала Марина. — Даже если ты не хочешь это называть «даром», факт остаётся фактом.

Настя медленно достала из сумки влажные салфетки, вытерла вспотевшие ладони.

— Я не знаю что признаю, а что нет.

— Ты боишься, — тихо сказала Марина. — Боишься признать, что данный факт всё же имеет место быть.

— Я боюсь не этого, — отрезала Настя. — Я боюсь потерять мужа.

Марина кивнула, не споря. Она знала: спорить с Настей бесполезно. Та всегда стояла на своём, как скала, которую не сдвинуть ни ветром, ни волнами.

Они говорили ещё около часа, прежде чем Марина взглянула на часы и, заявив, что ей пора идти, поднялась с лавки и двинулась прочь.

В воздухе витал запах травы, нагретой солнцем земли, далёкого дыма от мангалов. Мальчик всё так же смеялся, собака всё так же носилась по траве, а Настя сидела неподвижно, чувствуя, как внутри неё растёт нечто тяжёлое, похожее на камень, который невозможно сдвинуть.

И вот теперь, глядя на хаски на лужайке, она думала о том, что какой бы хорошей и полезной эта Ильма ни была, ей не место рядом с её семьёй, так же как было не место собаке, которую просил когда-то Юрка. Потому что ей, Насте, это совершенно не нужно.

Она поднялась, резким движением поправила плащ. Ткань хрустнула, будто протестуя против этой спешки. Аллея тянулась вперёд, словно серая лента, уводящая в неизвестность. Шаги отдавались глухим стуком в висках, а мысли кружились вихрем, рваные, бессвязные, как обрывки старых газет на ветру. Растерянность сковывала, но в груди уже тлел огонёк решимости. Он пока не разгорался, лишь мерцал, как искра в сырой древесине, однако Настя чувствовала: скоро пламя вырвется наружу. Она остановилась, вдохнула прохладный воздух, пропитанный запахом опавших листьев и далёкого дыма. В голове постепенно выкристаллизовалась мысль: нужно возвращаться в посёлок. Только там есть ответы. Только там можно распутать этот клубок безумия.

«Борис… Куда он помчался? К этой шаманке, конечно. Будь она неладна». Мысль о муже резанула изнутри. Настя сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Она не стала возвращаться в квартиру — не хотела снова оказаться в четырёх стенах, где каждый предмет напоминал о недавней болезни, теперь казавшейся призрачной, ненастоящей. Вместо этого она достала телефон, вызвала такси. Машина подъехала через несколько минут. Потрёпанный седан с поскрипывающими дверьми. Водитель молча кивнул, включил радио, из которого полилась невнятная мелодия, и тронулся с места.

Пятнадцать минут, и вот она уже на автостанции. Ещё пять, и она сидит в автобусе, прижимаясь лбом к холодному стеклу. За окном проплывали пейзажи: поля, перелески, одинокие дома с потускневшими крышами. Всё это казалось декорацией к чужому фильму, нереальным, будто нарисованным на заднике сцены.

И вдруг — вспышка. Мысль ударила, как молния, расколовшая небо над головой. «Если Ильма действительно ведьма… Если она способна излечить рак… То она могла заставить Бориса любить себя. Приворожила. Просто и безжалостно». Эта мысль обожгла не только сознание, она прокатилась по телу, как волна раскалённого воздуха. Кожа покрылась мурашками, а в желудке образовался ледяной ком. Но следом пришла другая, ещё более острая: Бориса нужно спасать! Немедленно! И сделать это может только она. Больше некому.

«Я знаю своего мужа много лет. Знаю каждую морщинку у его глаз, каждый оттенок голоса, каждую привычку. Он не мог вот так просто разлюбить меня. Это не он. Это она. Она окутала его колдовством, как паук окутывает жертву паутиной».

Настя сжала край сиденья, чувствуя, как ногти впиваются в обивку. В её воображении Ильма уже не была человеком, она превратилась в нечто тёмное, чуждое, опасное. Существо, которое питается чужой болью, манипулирует чувствами, ломает судьбы. Оно скрывалось за маской невинности, за отсутствием голоса и загадочным взглядом.

Автобус покачивался на неровностях дороги, а Настя всё смотрела в окно, будто пытаясь разглядеть в мелькающих пейзажах ответы. Но вместо них видела лишь тени сомнений, которые множились, разрастались, заполняя собой всё пространство вокруг. Посёлок приближался. Сначала как размытое пятно на горизонте, затем как череда крыш, заборов, улиц. Каждый дом, каждый поворот дороги пробуждали в ней воспоминания: вот здесь они гуляли с Борисом, вот тут он купил ей мороженое, а там, за поворотом, они впервые поцеловались. Всё это теперь казалось чужим, будто принадлежало другой женщине, другой жизни. Но сейчас не время для ностальгии! Сейчас время для действий!

Когда автобус остановился, Настя вышла первой. Ветер ударил в лицо, растрепал волосы, но она даже не поправила их. Её глаза были устремлены вперёд, туда, где за серыми крышами домов скрывалась угроза. Там, где ждал Борис. Там, где пряталась Ильма.

Она шла по улице, и каждый шаг был как удар молота. В голове пульсировала одна мысль: «Я спасу его. Я не позволю ей забрать его».

Вокруг шумели деревья, скрипели ставни, слышались голоса прохожих, но всё это сливалось в фоновый шум. Настя не замечала ничего — только цель. Только Бориса. Только опасность, которую нужно устранить. В её сознании Ильма уже не имела лица. Она стала символом зла, тёмной силы, которая вторглась в их мир. И Настя знала: чтобы спасти мужа, ей придётся сразиться с этим злом. Не на словах, не в мыслях, а в реальности. Здесь и сейчас.

Настя шагнула во двор, и тишина ударила в уши. Не та уютная, домашняя тишина, а вязкая, настороженная, будто дом затаил дыхание. Дверь была заперта. Пальцы дрогнули, нырнули в сумку, нащупали холодный металл ключей. Один, второй, третий — судорожные попытки подобрать нужный. Замок щёлкнул с непривычно громким звуком, разорвав безмолвие. В доме пахло пылью. Воздух стоял неподвижный, словно время здесь остановилось. Настя замерла на пороге, вслушиваясь в тишину. Ни шороха, ни скрипа половиц. Борис сегодня сюда не заходил. Мысль царапнула изнутри: куда же он направился? К Марату? Но Марата она видела десять минут назад у магазина, тот неспешно листал какой-то рекламный буклет, дымя сигаретой. Василий? Петька? Нужно найти его, но как? Телефон лежал в кармане, холодный и бесполезный. «Не телефонные это дела», — мелькнуло в голове. Здесь нужны не слова, а действия. Осторожные, выверенные, чтобы не спугнуть ту, что стоит за всем этим.

Она прошла на кухню, опустилась на стул. Ладони легли на стол. Пальцы подрагивали, выдавая внутреннее напряжение. Взгляд скользнул в прихожую, там, у стены, валялся чёрный рюкзак Бориса. Странный, неправильный вид: Борис никогда не оставлял его без присмотра. Всегда таскал с собой, как часть себя. «Почему он здесь?» — мысль вспыхнула, обожгла. Что-то внутри дрогнуло, будто струна, натянутая до предела. Настя медленно поднялась, подошла к рюкзаку, подняла его. Вес был привычным, но ощущение чужим. Она отнесла его в гостиную, опрокинула содержимое на диван. Вещи рассыпались: блокнот с потрёпанными страницами, фляга, ключи, старый компас… И среди этого хлама — странная штуковина.

Настя подняла её, повертела в руках. Предмет напоминал плоскую морскую раковину, но с одним краем, испещрённым непонятными иероглифами. Поверхность была прохладной, чуть шершавой, с едва заметными бороздками. В глубине металла мерцали точки, словно звёзды в ночном небе. «Что это?» — вопрос застрял в горле. Но ответ пришёл сам собой, резкий, как удар: «Это она подложила. Это её штука. Из‑за неё всё». Пальцы сжались вокруг находки. На мгновение возникло дикое желание швырнуть её об стену, разбить вдребезги, стереть с лица земли. Но Настя сдержалась. «Нельзя. Нужно узнать больше». Она торопливо собрала вещи обратно в рюкзак, артефакт спрятала в карман. Рюкзак вернулся на прежнее место, будто ничего и не было.

Двор встретил её прохладным ветром, который взъерошил волосы, принёс запах сырой земли и далёкого дождя. Настя направилась к беседке, опустилась на лавочку. Предмет лежал на ладони, холодный, чужой, но в то же время манящий своей тайной. Она провела пальцем по иероглифам, линии были чёткими, будто вырезанными острым лезвием. Сбоку обнаружилось углубление, похожее на гнездо для камня или кристалла. «Что-то морское… — подумала она. — Но что это? Амулет? Ключ? Инструмент?» Воображение рисовало картины: подводные пещеры, мерцающие огни, фигуры в плащах, шепчущие заклинания. Но она отогнала видения. Сейчас нужны факты, а не фантазии.

Первым порывом было спрятать находку. Она огляделась. Под потолком беседки, в углу, виднелась небольшая ниша — забытое место, где когда-то хранили садовые инструменты. Настя встала на цыпочки, засунула предмет вглубь. «Пусть лежит. Пока». Обратно в дом она шла медленно, будто каждый шаг требовал усилий.

Чайник на кухне ждал своего часа, она налила воду, щёлкнула кнопкой. Звук закипающей воды наполнил пространство, разбавив тишину. Настя вернулась в прихожую, сняла плащ, разулась.

«Не нужно рубить с плеча», — повторила она про себя. Мысли крутились, сталкивались, рассыпались на осколки. Борис… Ильма… Этот артефакт… Всё было связано, но как разрубить этот узел? Она не знала. Но знала другое: нельзя терять голову. Нужно действовать осторожно. Нужно найти ответы. И спасти то, что ещё можно спасти.

—————————

«Северянка» резала волну, словно нож — резко, уверенно, с той безоглядной решимостью, с какой бросаются в пропасть. Борт вздрагивал, принимая на себя удары воды, а в воздухе висел солёный туман, оседая на лицах мелкими каплями. Борис стоял у штурвала, сжимая рычаги так, что костяшки пальцев белели. Его взгляд был прикован к приближающейся пристани, к этой узкой полосе земли, которая должна была стать точкой отсчёта для новых действий. Рядом, в обшарпанном кресле, сидел Василий. Кресло скрипело при каждом движении, будто жаловалось на свою судьбу. Василий говорил. Не громко, не яростно, а с той монотонной настойчивостью, которая бывает у человека, пытающегося достучаться до разума сквозь толщу упрямства. Его слова тонули в шуме двигателя и плеске воды, но Борис улавливал суть:

— Как ты мог оставить артефакт? — Василий качал головой, и в его голосе звучала не злость, а скорее усталость, смешанная с недоумением. — Это же ключ ко всему. Без него мы как слепые котята.

Борис не отвечал. Он лишь усмехался, коротко, почти незаметно. Эта усмешка была не насмешкой над Василием, а скорее признанием абсурдности ситуации. Как будто мир вдруг перевернулся, и теперь самые невероятные вещи становились реальностью.

«Василий прав», — пронеслось в голове Бориса. Мысль царапнула изнутри, заставила сжать пальцы крепче. Как он мог не подумать? Всего-то и нужно было взять раковину, натянуть наушники и нажать на углубление сбоку. Ильма услышала бы сигнал своего Нота. Даже если она затерялась в лабиринте гротов, даже если вокруг неё сгустилась тьма, звук вывел бы её, как маяк в бурю.

«Северянка» приближалась к пристани. Вода вокруг бурлила, вспенивалась, будто сопротивляясь неизбежному. Борис чувствовал, как судно замедляет ход, не плавно, а рывками, словно не хотело подчиняться. Двигатель стонал, переходя с высоких оборотов на низкие, и этот звук напоминал стон раненого зверя. Василий продолжал говорить, но Борис уже не слышал. Его мысли были там, в глубине, где Ильма могла ждать, где каждый миг растягивался в вечность. Он представлял её: одинокую, окружённую темнотой, но не сломленную. Она ждала. Ждала звука, который указал бы ей путь.

Пристань приближалась. Борис переключил рычаги, и судно послушно развернулось, подставляя борт к причалу. Василий поднялся, бросил короткий взгляд на Бориса, но тот уже не смотрел на него. Его глаза были прикованы к деревянным доскам пристани, к ржавым скобам, к канатам, которые ждали своего часа. Швартовка началась. Борис действовал быстро, но без суеты, как человек, который знает цену каждой секунды. Он бросил канат, услышал глухой стук, когда тот ударился о причал. Потом ещё один, ещё. Судно подрагивало, прижимаясь к пристани, словно ища защиты. Василий помогал молча, сосредоточенно. Наконец «Северянка» замерла. В воздухе повисла тишина, та особенная тишина, которая наступает после бури. Но для Бориса она была лишь передышкой.

Он почти побежал. Ноги сами несли его к посёлку, каждый шаг отдавался в ушах, как барабанный бой. Ветер бил в лицо, рвал волосы. Василий остался на «Северянке». Он смотрел, как Борис исчезает за поворотом, и в его взгляде читалась смесь тревоги и облегчения. Вокруг шумели волны, разбиваясь о пристань. Скрипели канаты, стонали доски. И всё это сливалось в единый, беспокойный и неумолкающий гул.

Продолжение следует...

Автор: Сен Листт.