Глава 25.
Настя замерла в прихожей, притаившись за углом, словно охотник в засаде. Из кухни доносился голос Бориса, ровный, но с едва уловимой ноткой раздражения.
— Зайди ко мне минут через десять, ключи забери, — произнёс он в трубку. Пауза. Видимо, Василий что-то отвечал — Борис слушал, барабаня пальцами по столешнице. Ритм был рваным, нервным.
— Да не знаю, Марату вон приспичило его найти! — голос Бориса резко поднялся, вырвавшись из сдержанного тона. — К чёртям собачьим он теперь не нужен. Да и она… — он запнулся на полуслове, будто споткнулся. — В общем, забирай ключи от «Северянки» и идите к этому чёртовому мысу, будь он неладен. Там миль семь, не больше, ну и сколько там ещё застрянете. Да, сочтёмся после. Как вернётесь, отзвонись, буду ждать.
Настя медленно отстранилась от стены. Ладони слегка вспотели. Она подошла к зеркалу в прихожей. Стекло отразило её лицо, слегка бледное, но с упрямым блеском в глазах. Она достала помаду, провела по губам... Алый штрих, как капля крови на белом полотне. Потом поправила причёску, заправив выбившуюся прядь за ухо. В отражении она видела Бориса. Он стоял у раковины, полубоком к ней, и она могла прочесть его состояние: плечи напряжены, пальцы сжимают край столешницы так, что костяшки побелели. Он достал стакан, налил воды прямо из‑под крана. Струи ударили о дно с резким звуком, будто выстрел. Борис выпил залпом, запрокинув голову. Капля воды скатилась по подбородку, оставила влажный след на воротнике рубашки. Настя обернулась к нему. Поправила пиджак, натянула туфли, ощущая, как жёсткий материал сдавливает пальцы. Её каблуки простучали по паркету, звук разнёсся по дому, как тревожный сигнал.
— Ну что, поехали? — спросила она, глядя ему в глаза.
Борис повернулся. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на губах, потом снова ушёл в сторону. Он провёл рукой по волосам, взъерошив их, будто пытался стряхнуть наваждение.
— Слушай, может, завтра? Юрка что, без этой флешки до завтра не дотянет? Мог бы и сам приехать, — его голос звучал устало, с ноткой раздражения, но не к ней, к чему‑то большему, невидимому.
Настя сделала шаг вперёд. Её тень упала на пол, вытянулась, как чёрная змея, ползущая к его ногам. Она улыбнулась, не широко, не радостно, а так, как улыбаются перед ударом.
— Борь, я обещала и забыла, — её голос был мягким, но в нём таилась сталь. — Там ещё документы надо взять. Я правда что‑то не очень хорошо себя чувствую, а ехать нужно. Неужели мой собственный муж меня не поддержит?
Она сделала ещё несколько шагов, оказавшись прямо перед ним. Подняла глаза — снизу вверх, как делала всегда, зная, что этот взгляд обезоруживает его. Пару раз моргнула, и слеза скатилась по щеке, маленькая, блестящая, как ртуть. Она не старалась сдержать её, просто позволила ей упасть, оставив влажный след на коже. Благо сделать это было несложно в свете последних событий... Секунда. Другая. Третья… Борис выдохнул. Его плечи опустились, как будто с них сняли тяжёлый груз. Он провёл ладонью по лицу.
— Хорошо, поехали. Успокойся только, — его слова прозвучали не как уступка, а как капитуляция.
Настя не сомневалась в его ответе. Этот приём всегда срабатывал, как ключ, открывающий замок. Она знала, что раньше он шёл на уступки из любви, из желания видеть её счастливой. Теперь же это было скорее привычкой, рефлексом, выработанным годами. Но результат оставался тем же.
Она первая вышла из дома. Дверь захлопнулась за ней с тихим стуком, будто поставила точку в этом диалоге. Борис последовал за ней, закрыл замок, провернув ключ дважды. Ещё некоторое время они стояли у ворот, ожидая Василия. Время тянулось, как резина, растягиваясь в бесконечность. Настя смотрела вперёд, но видела лишь размытые очертания деревьев, их тени, ползущие по земле. Борис стоял рядом, но казался далёким, отделённым от неё бетонной стеной. Через пять минут появился Василий. Он шагал, как всегда, широко, размашисто. Его силуэт выглядел монументально, почти угрожающе. Мужчины обменялись рукопожатием, Борис протянул ключи.
— Отзвониться не забудь, — его голос прозвучал сухо, без эмоций.
Василий хлопнул его по плечу.
— Само собой, — бросил он и пошёл прочь, растворяясь в тени домов.
Борис развернулся, направился к остановке. Настя взяла его под руку, прикосновение было лёгким, но настойчивым. Она двинулась следом, чувствуя, как под каблуками хрустит гравий, а в воздухе пахнет дымом с пристани. Этот запах будто намертво въелся в рыбацкий посёлок, и Настя слегка поморщилась, впервые за всё это время осознав, до какой же степени он ей противен.
Борис сидел в душном пазике, уставившись в лобовое стекло. Дорога стелилась перед глазами, словно бесконечная серая лента, поглощающая время и пространство. Деревья по обочинам мелькали с монотонной ритмичностью, превращаясь в размытые зелёные полосы. Мир за окном казался далёким и нереальным, будто смотрел он на него сквозь толщу мутной воды. Настя сидела рядом, у окна. Её пальцы быстро скользили по экрану телефона, листали ленту новостей. Экран мерцал, отбрасывая бледные блики на её лицо. Борис повернул голову, бросил на неё короткий взгляд и тут же отвернулся. В этот момент Настя занимала его мысли меньше всего.
Он планировал объяснить ей всё прямо с порога. Не затягивать, не мучить ни себя, ни её. В любом случае он уже всё для себя решил. Но слова, крутившиеся в голове, словно навязчивая взвесь, никак не складывались в нужные фразы. Они витали вокруг, цеплялись за мысли, но не обретали формы. Может, дело было в том, что она всё ещё оставалась для него не посторонним человеком. Пусть любовь, та, что должна была быть между мужем и женой, испарилась без следа, будто её и не было. Но оставалась какая-то особая ответственность, тяжёлый груз, который он не мог сбросить с плеч. Когда она выходила за него замуж, он обещал быть рядом в богатстве и бедности, в болезни и здравии… «Пока смерть не разлучит нас». И вот он нарушил клятву. Анализировать, копаться в причинах не было ни желания, ни смысла. Так случилось. Мысли сами свернули к Ильме. Сейчас, в этот самый момент, Василий ведёт его «Северянку» к мысу. Там, где Марат с дотошной точностью высчитал появление портала. Борис был против. Ильма готова была остаться с ним, так зачем искать этот портал? Но Марат стоял на своём: нужно проверить теорию, нужно понять, как работает эта система, раз уж появилась возможность. Ильма обещала, что не станет прикасаться к порталу. Просто убедиться, что он есть, и сразу назад. Борис верил ей. Но тревога, густая и тяжёлая, не отпускала. А вдруг она передумает? Вдруг, увидев врата в свой мир так близко, не сумеет сдержаться? Вдруг он больше никогда её не увидит? Эта мысль доводила почти до паники. Представив, что Ильма может просто исчезнуть из его жизни, Борис почувствовал, как внутри что-то сжимается, будто тугая пружина. Он был готов остановить автобус, выбежать на дорогу, бежать, грести вплавь до этого проклятого мыса, лишь бы удержать её. Или пройти портал вместе с ней. Или утонуть к чертям, если она исчезнет. Всё что угодно, лишь бы Ильма была рядом.
Настя толкнула его локтем, вырывая из вихря мыслей. Показала какой-то ролик в соцсети — смешное видео, судя по улыбке, которая на мгновение осветила её лицо. Борис кивнул на автомате, не вникнув в суть. Откинулся на спинку сиденья, пытаясь привести хаос мыслей в хоть какой-то порядок. За окном уже мелькали огни города. Разноцветные, дрожащие. Борис прокручивал в голове план: забрать то, что нужно, оставить флешку для Юрки и на последнем автобусе вернуться в посёлок. Увидеть Ильму. Убедиться, что она здесь, рядом.
К дому они подошли около пяти вечера. Закатное солнце растекалось по асфальту рыжими разводами, а тени от домов вытягивались, словно чёрные трещины на растрескавшейся земле. Борис шёл торопливо, будто пытался убежать от чего‑то, что тащилось за ним невидимым грузом. Настя улыбалась, ластилась к нему, её пальцы то и дело касались его ладони, искали контакта. Он не отталкивал, но и не отвечал: прикосновения скользили по коже, не оставляя следа.
В подъезде они столкнулись с соседом. Борис мучительно вспоминал имя — Кирилл Васильевич, доктор. Тот коротко поздоровался, задержал взгляд на Насте, которая приветливо помахала рукой. Сосед заметно сглотнул и двинулся дальше по лестнице, будто спеша укрыться от чего‑то необъяснимого, повисшего в воздухе. Когда Борис переступил порог квартиры, первым его встретил запах. Едва уловимый, призрачный, но настойчивый. Запах лекарства. Он пробирался в сознание, как туман сквозь щели, напоминая о чём‑то невысказанном, затаённом. Борис прошёл в комнату. Всё было прибрано, чисто, стены украшали новые обои, свежие, яркие, словно попытка стереть следы прошлого. «Когда успели?» — мелькнуло в голове. Наверное, Юрка с Мариной постарались.
Настя прошла к шкафу, достала бумаги, вещи, уложила их в дорожную сумку. Движения были чёткими, почти механическими, будто она репетировала этот сценарий много раз.
— Может, чай попьём? — легко предложила она, но в голосе проскользнула натянутая нотка.
— Дома попьём, — отрезал Борис, нетерпеливо поглядывая на телефон в руке. — Забирай, что надо, оставляй, что хотела, и пошли. Автобус через час.
Настя кивнула, кинула на стол флешку, подхватила сумку и направилась к выходу. Борис последовал за ней.
Они прошли метров пять, когда Настя вдруг обернулась, протягивая сумку:
— Понеси ты. Она тяжёлая. Ой‑ой‑ой!
Она резко припала на колено, неловко подвернув под себя ногу. Сумка шлёпнулась на асфальт с глухим стуком. Борис подскочил, помог ей подняться, подхватил сумку.
— Больно… — простонала Настя, и в её глазах вспыхнули слёзы. — Ступить не могу. Нужно лёд приложить. Вывихнула…
Он не успел опомниться: слёзы уже катились по её щекам, а он уже успокаивал её, осторожно ведя обратно к подъезду. В квартире он швырнул сумку в прихожей и буквально на руках донёс Настю до дивана. Осмотрел ногу, та казалась целой, лишь слегка припухла.
— В больницу нужно, — твёрдо произнёс он. — Вдруг перелом. Пусть проверят.
— Нет! — слишком резко ответила Настя. Потом подняла на него умоляющий взгляд. — Только не в больницу. Я там… Я не могу её видеть… Это просто вывих. Скоро пройдёт.
Борис молча направился в прихожую, разулся, прошёл в ванную. Холодная вода обожгла пальцы, когда он намочил полотенце. Вернулся к жене, обернул лодыжку ледяной тканью. Потом развернулся и пошёл к выходу.
— Ты куда? — в голосе Насти звучала тревога, тонкая, как паутинка.
— На улицу выйду. Покурю возле подъезда. Может, купить чего? — устало произнёс Борис, не глядя на неё.
Настя натужно улыбнулась:
— Ага. Купи пельмени. Я сейчас немножко полежу, и всё пройдёт.
Она ещё что‑то говорила, но Борис уже не слышал. Он вышел из квартиры, аккуратно прикрыв за собой дверь. Замок щёлкнул. Звук, похожий на финальный аккорд. Стоя у подъезда, Борис снова взглянул на телефон. Экран оставался пустым. Василий ещё не звонил. Почему так долго? Время тянулось, как резина, а в голове крутились мысли, одна мрачнее другой. Он достал сигарету, чиркнул зажигалкой. Пламя вспыхнуло, осветив его лицо на мгновение, усталое, напряжённое, будто высеченное из камня. Дым поднимался в вечерний воздух, смешиваясь с запахами подступающей осени: прелой листвы, сырости, далёкого костра.
Где‑то за спиной скрипнула дверь подъезда. Борис не обернулся. Сейчас его мысли были далеко, там, у мыса, где Василий вёл «Северянку», где Ильма искала портал, будь он неладен, где всё могло измениться в один миг.
—————————
Они стояли на якоре уже около часа. Вода вокруг была непривычно тихой, ни всплеска, ни шороха, только мерное постукивание корпуса о канат да далёкий крик чайки, будто затерявшейся в бескрайней глади. Марат, прищурившись, объяснял Ильме, где именно нужно быть особенно осторожной. Его голос звучал приглушённо, словно он боялся разбудить в её сознании что‑то дремлющее в глубинах.
«Вот тут, смотри», — он указал пальцем на едва заметный изгиб подводного рельефа, проступающий сквозь прозрачную воду. — «Глубина примерно семь метров, но дальше начинаются гроты. Заблудишься — как мы тебя оттуда достанем?»
Мысленный диалог лился плавно, но с такой ясностью, что каждый образ отпечатывался в её взгляде. Ильма вскинула глаза, в них вспыхнуло любопытство, чистое и нетерпеливое, как у ребёнка перед запретной дверью. «Что такое гроты?» — спросила она.
Марат чертыхнулся. «Да чтоб тебя! Русалка ты недоделанная! Опасно там! Пещеры подводные. Не лезь!» — рявкнул он в ответ, но тут же смягчился, увидев, как она кивает, обещая быть осторожной.
— Может, пора уже? — раздался резкий голос Василия. Он стоял у борта, скрестив руки на груди, и смотрел вдаль, где небо начинало наливаться сумеречной синевой. — Темнеет.
Марат недовольно поморщился, кивнул. Сначала Василию, потом Ильме. Та, не раздумывая, принялась скидывать с себя одежду. Движения были быстрыми, почти небрежными, словно она избавлялась от ненужной оболочки. Марат чертыхнулся вслух, отвернулся и подошёл к Василию. Тот с ухмылкой пялился за борт, будто наблюдал за чем‑то забавным.
— Борис хоть бы купальник на неё натянул, что ли… — пробурчал дед, проводя ладонью по седым волосам. — Никак не привыкну к этой её дикой непосредственности.
Спустя минуту мужчины услышали тихий всплеск за спиной. Вода приняла Ильму беззвучно, лишь круги разошлись по поверхности, медленно затухая.
Марат вздохнул, направляясь в кубрик.
— Ну что, пойдём чай попьём, что ли… — пробормотал он, открывая дверь в тесное помещение, где пахло деревом, солью и старым железом.
Василий молча пожал плечами и двинулся следом. В кубрике было полутемно, лишь узкая полоска света пробивалась сквозь иллюминатор, выхватывая из сумрака очертания стола и старого чайника. Марат достал две кружки, налил кипяток, добавил заварку. Аромат чая смешался с запахами моря, создавая странный, почти домашний уют. Они сели за стол. Тишина давила, но не тягостно, скорее, как пауза перед чем‑то важным. Марат смотрел на пар, поднимающийся над кружкой, и думал о том, как странно всё складывается. Ильма там, под водой, а они здесь, пьют чай, будто ничего не происходит.
Василий нарушил молчание первым:
— Думаешь, найдёт?
Марат пожал плечами.
— Она упрямая. Если он есть, то найдёт. Только вот… — он замолчал, подбирая слова. — Только вот не знаю, что хуже: если найдёт... Вернётся, нет ли...
Василий хмыкнул, но ничего не ответил. За окном сгущались сумерки, превращая море в чёрное зеркало. Где‑то там, в глубине, Ильма пыталась найти дверь в свой мир, а они сидели в кубрике, пили чай и ждали. Ждали, не зная, что принесёт следующий час.
Темнота обступила Ильму со всех сторон. Не просто отсутствие света, а плотная, осязаемая субстанция, в которой каждое движение требовало усилий. Она плыла, погружаясь всё глубже, и вода становилась тяжелее, будто пыталась оттолкнуть её назад. На глубине десяти метров вечерняя полутень превращалась в абсолютный мрак, лишь редкие блики пробивались сверху, растворяясь в толще воды. Ильма ощущала давление всем телом: оно сдавливало грудь, заставляло мышцы напрягаться при каждом движении. Вода обтекала её, как густая смола, сопротивляясь. Но это было знакомо — родная стихия, которую она так давно не чувствовала всей кожей. В последнее время она всё больше дышала только лёгкими, лишь изредка возвращаясь в этот мир.
Она старалась не думать об этом. Сейчас нужно было сосредоточиться, внимательно смотреть по сторонам, искать то, ради чего она здесь. В сумерках яркий свет портала будет заметнее, это они обговорили заранее. И Ильма плыла вперёд, рассекая тёмную воду, её глаза напряжённо всматривались в глубину, пытаясь уловить малейший проблеск. Давление нарастало, оно проникало в кости, заставляло барабанные перепонки пульсировать в такт ударам сердца. Но Ильма продолжала опускаться, чувствуя, как меняется окружающий мир: звуки становились глуше, движения медленнее, время растягивалось, превращаясь в тягучую субстанцию.
И вдруг — вспышка. Яркая, ослепительная, словно крошечная звезда, родившаяся в глубинах моря. Ильма замерла в толще воды, едва сдерживая порыв рвануться вперёд. Вспышка погасла, но через секунду вспыхнула снова, уже ярче, настойчивее. Её охватил страх. Не тот, что сковывает тело, а глубокий, ледяной ужас, проникающий в самое нутро... Она надеялась не найти, но нашла... Теперь портал мерцал перед ней, манящий, обещающий возвращение домой. Всего одно касание, и она окажется там, среди родных глубин. В голове стучало: «Там твоя семья. Они ждут. Может, прямо сейчас им нужна помощь». А вдруг незнакомцы всё ещё там? Вдруг её мир разрушен? Она не знала, что происходит по ту сторону, но воображение рисовало картины одна страшнее другой.
Но тут же всплывало другое: Борис. Его лицо, голос, тепло рук. Она обещала ему остаться. Она дала слово. Сможет ли она жить там, в своём мире, без него? Эти мысли разрывали сознание на части, заставляя её колебаться между двумя мирами, двумя жизнями.
Если бы она была сейчас на суше, то, наверное, разрыдалась бы от безысходности. Но здесь, в глубине, слёзы растворялись в воде, а эмоции превращались в тяжёлый груз, тянущий вниз. Она была одна перед выбором, который казался невозможным. Портал мерцал всё ярче, его свет пронизывал воду, создавая причудливые узоры на дне. Ильма медленно подплыла ближе, её пальцы дрожали от напряжения. Она могла коснуться его прямо сейчас, и всё изменится.
Время остановилось. В этой вечной мгле, между прошлым и будущим, между двумя мирами, она стояла на краю пропасти, не зная, куда шагнуть. Свет портала манил, обещая ответы, но в его сиянии таились и новые вопросы, на которые у неё не было ответов.
Ильма рванулась прочь, резко, отчаянно, будто за спиной у неё разверзлась бездна. Она метила туда, где вода казалась светлее, где не слепила эта проклятая вспышка, раздирающая душу на части. Движения вышли рваными: то взмывала чуть вверх, то проваливалась вниз, цепляясь кончиками пальцев за скользкие водоросли. Те обвивали запястья, словно пытались удержать, прошептать что-то на неведомом языке глубин. Под ногами то и дело возникали неожиданные преграды — острые рёбра подводных рифов, бугристые скопления ракушек, предательски гладкие валуны. Она натыкалась на них, отскакивала, снова теряла направление. Перед глазами плясали разноцветные пятна: багряные, изумрудные, фиолетовые, будто кто-то разбрызгал краску в толще воды. Они сливались, распадались, снова собирались в хаотичные узоры, мешая разглядеть хоть что-то впереди.
Постепенно свет стал гаснуть. Сначала исчезли яркие блики, потом поблекли контуры, а вскоре и вовсе растворилась граница между «вверху» и «внизу». Ильма замедлилась, вытянула руки вперёд. Ладони уткнулись в холодную, шершавую поверхность. Каменная стена. Она провела по ней пальцами, пытаясь нащупать хоть малейший уступ, щель, проход, но ничего. Только бесконечная, глухая преграда. Она развернулась, поплыла в другую сторону — снова стена. Ещё одна попытка, и вновь каменная ловушка. Гроты обступали её со всех сторон, смыкались, как челюсти исполинского зверя. Вода вокруг сделалась гуще, тяжелее, будто сама стихия решила удержать её в этом лабиринте. Паника царапнула изнутри, тихая, но цепкая, как мелкий хищник, притаившийся в тени. Ильма замотала головой, пытаясь разглядеть хоть малейший просвет, но тьма была абсолютной, плотной, непроницаемой, поглощающей даже отблески её собственных движений. Силы уходили, мышцы ныли, руки дрожали. Она ещё несколько раз ощупала пространство вокруг: никакой надежды на выход. Только холодные камни, только тьма, только тишина, давящая на уши.
Наконец, обессилев, Ильма нащупала небольшой уступ, узкий, неудобный, но достаточно плоский, чтобы укрыться за ним. Она опустилась, подтянула колени к груди, свернулась калачиком. Вода обволакивала её, как тяжёлое одеяло. Мысли путались, расплывались, как чернила в воде. Она закрыла глаза. Тело дрожало, то ли от холода, то ли от страха, то ли от усталости, которая накатила волной, сметая последние остатки воли. И тогда она сдалась. Просто перестала бороться. Позволила себе раствориться в этой темноте, в этом холоде, в этом безмолвии. Сознание медленно отступало, утягивая её в глубины сна... такого же тёмного, такого же бесконечного, как этот подводный лабиринт.
Марат и Василий подошли к пристани далеко за полночь. Небо было чёрным, без звёздным, словно кто-то опрокинул на него чернильницу, и она растеклась до самого горизонта. Вода не отражала ничего, только изредка вздрагивала под порывами ветра, будто пыталась стряхнуть с себя эту гнетущую тьму. Они пришвартовались, когда часы перевалили за час ночи. Тишина стояла такая плотная, что каждый звук: скрип троса, плеск волны о борт, шорох ветра в снастях, раздавался особенно резко, будто прорезал пространство ножом...
...Ни намёка на Ильму. Ни всплеска, ни отблеска, ни малейшего движения на морской глади. Только безмолвная вода, только ночь, только ожидание, тяжёлое, как свинцовый груз. Они не обменялись ни словом. Слова казались лишними, ненужными, будто любые звуки могли нарушить хрупкое равновесие между надеждой и отчаянием. В какой‑то момент Василий просто молча вышел из кубрика, поднял якорь, двинулся в рубку управления. Его шаги по палубе звучали глухо, словно удары сердца. Мотор ожил с хриплым вздохом, будто судно просыпалось после долгого сна. Навигационные приборы мигнули тусклыми огоньками — зелёными, оранжевыми, синими, они выхватывали из темноты фрагменты приборов, края панелей, пальцы Василия, лежащие на штурвале. Он взял курс к посёлку. Судно медленно развернулось, заскользило по чёрной воде, оставляя за собой едва заметный след. Швартовка в темноте превратилась в почти ритуальное действо. Марат подавал трос, Василий накидывал его на кнехт. Движения были точными, но в них чувствовалась усталость. Не столько физическая, сколько та, что проникает глубже, разъедает изнутри. Они сошли на берег. Под ногами хрустел песок, перемешанный с мелкими ракушками, а воздух пах солью и чем‑то ещё, тревожным, неуловимым.
Василий остановился у складов. Ветер трепал полы его куртки, пробирался под одежду. Достал телефон из кармана, набрал номер. Экран засветился бледным светом, осветив его лицо, строгое, напряжённое, с тенями, залегающими под глазами.
Борис ответил мгновенно.
— Слушаю, — коротко, без эмоций.
— Она не вернулась, — произнёс Василий. Всего одна фраза, но в ней уместилось всё: часы ожидания, тишина воды, тьма ночи, тревога, которую они оба пытались не замечать.
Ответом была тишина. Не просто молчание, нет. Это была тяжёлая, осязаемая тишина, которая заполняла пространство, давила на уши, сжимала горло. Борис не произнёс ни слова, не вздохнул, не кашлянул. Казалось, даже дыхание остановилось. Только эта тишина, густая, как смола, липкая, как ночной туман. Марат стоял рядом, глядя в темноту. Ветер усилился, зашептал что‑то, но ни один из них не шевельнулся. Они стояли, окружённые ночью, водой и этим молчанием, которое говорило больше, чем любые слова.
Где‑то вдали прокричала птица. Одинокий, резкий звук, разорвавший тишину на осколки. Василий медленно опустил телефон, убрал его в карман. Марат сделал шаг вперёд. Ночь продолжала давить, обволакивать их, как тёмная вода, затягивающая на глубину. И в этой тьме не было видно ни конца, ни начала.
Борис сидел на кухне в чужой для него квартире. За окном царила промозглая ночь. Фонари за стеклом мерцали сквозь непрекращающуюся изморось, их свет дробился в каплях на стекле, превращаясь в россыпь тусклых огней. Где‑то вдали то и дело проносились машины. Короткие вспышки фар, глухой шорох шин по мокрому асфальту. Возле подъезда изредка раздавался пронзительный кошачий вопль, режущий тишину, словно нож.
Все эти звуки накладывались друг на друга, сплетались в монотонный гул, давящий на сознание, будто бетонные плиты. Борис не мог избавиться от мысли: он виноват в том, что отпустил Ильму одну к этому проклятому мысу. Если бы он был рядом… Если бы она знала, что он рядом… Ничего этого бы не произошло. Он был в этом уверен. Но что именно произошло? Борис не знал. В глубине души он цеплялся за одну мысль: Ильма не прошла через портал. Уверенность была иррациональной, но непоколебимой. Тогда почему она не вернулась?
Он встал, щёлкнул кнопкой электрического чайника. Тот ожил с тихим гудением, начал набирать температуру. Борис насыпал в кружку растворимый кофе, уже четвёртую за эту бесконечную ночь, залил кипятком. Пар поднялся, окутал лицо влажным теплом, но не принёс облегчения. Он снова уселся у окна, впиваясь взглядом в серую пелену дождя. Утро не наступало. Время тянулось, как резина, растягивалось, не желая двигаться вперёд. Он не мог дождаться рассвета. Не мог дождаться первого автобуса до посёлка. Каждая минута превращалась в вечность, наполненную вопросами без ответов.
Настя несколько раз заходила на кухню. Её шаги были тихими, но они врезались в его сознание, как мелкие камешки.
— Что-то случилось? — спрашивала она. Голос звучал мягко, но в нём таилась настороженность.
Он отвечал абстрактно, отмахивался словами, которые рассыпались в воздухе, как песок. Она уходила. Потом возвращалась вновь. Борис замечал, что иногда она прихрамывала на подвернутую ногу, иногда нет. Это бросалось в глаза: то лёгкая, едва уловимая неровность в походке, то снова ровная поступь. Он пытался поймать момент, понять, когда именно она начинает прихрамывать, но мысли ускользали, растворялись в тумане тревоги. Вопросы возникали и тут же таяли, как капли на горячей плите. По сути, ему не было никакого дела до того, действительно ли она подвернула ногу или это какой‑то неясный для него спектакль. Всё это казалось таким мелким, таким незначительным на фоне пропасти, разверзшейся внутри.
За окном дождь усилился. Капли барабанили по подоконнику. Борис сжал кружку в руках. Горячий фарфор обжёг пальцы, но он не отставил её. Боль была нужна. Она напоминала, что он всё ещё здесь, что он должен что‑то делать.
Взгляд снова устремился в ночь. Дождь продолжал лить, фонари мерцали, кошки выли. Всё оставалось на своих местах, кроме него. Он чувствовал, как мир вокруг теряет чёткость, расплывается, а он сам становится частью этой серой, дождливой пустоты.
Рассвет пробивался сквозь городскую мглу неровными полосами света, словно пытался прорезать толщу ночи ржавым ножом. Борис сидел у окна, впиваясь взглядом в серо-розовые разводы на небе. Город просыпался неохотно: где‑то внизу заворчал первый мусоровоз, заскрипели двери подъездов, раздались приглушённые голоса ранних прохожих. Всё это: шум, свет, движение, казалось ему чужим, искусственным, будто декорации к спектаклю, в котором он не желал участвовать. Он невольно сравнил этот рассвет с теми, что видел над морем. Там небо раскрывалось, как раковина, обнажая перламутровые переливы, а солнце поднималось из воды, словно раскалённый слиток золота. Здесь же только блёклые блики на грязных крышах, тусклый отсвет в лужицах на асфальте, рваные облака, похожие на обноски. Борис поморщился, будто от кислого привкуса во рту.
На столе перед ним стояла кружка с остывшим кофе. Он поднёс её к губам, сделал глоток. Холодная жидкость скользнула по пищеводу, оставила в груди тяжёлый осадок, будто маленький свинцовый шарик. Часы на экране телефона показывали без четверти пять. Время тянулось, не желая ускоряться, не давая надежды на скорый исход. Борис отставил кружку на подоконник. В тот же миг дверь на кухню скрипнула. Он не обернулся. Настя подошла сзади, обняла за шею. Её пальцы были тёплыми, почти горячими, но прикосновение не согрело, а лишь усилило ощущение отчуждённости.
— Ты так и не ложился, — произнесла она. Это не было вопросом. В её голосе звучала не забота, а упрёк, тихий, но настойчивый, как звон в ушах.
— Тебе лучше? — ответил Борис, избегая смотреть на неё. Слова вырвались резче, нежели он хотел. — Нужно собираться. Возвращаться.
Настя издала короткий, неестественный смешок. Её руки соскользнули с его плеч, будто он внезапно стал для неё неудобной опорой.
— Ну… Ещё немножко больно, конечно, — протянула она, растягивая слова, словно пробуя их на вкус. — Может, сходим куда‑нибудь? В кино или…
— Тебе лучше? — повторил Борис, невольно повышая голос.
Он не видел её лица — сидел спиной, но почувствовал, как она вздрогнула. Тишина, последовавшая за его словами, стала плотнее, наполнилась невысказанными мыслями, как воздух перед грозой.
— Да, но… — начала она снова, будто не замечая его резкости. — Может, останемся ещё на день? Здесь…
Её голос звучал непривычно мягко, почти умоляюще. Это насторожило Бориса больше, чем если бы она вспыхнула гневом. Обычно Настя не прощала хамства. Она отвечала колкостью на грубость, поднимала подбородок, смотрела в глаза с ледяной уверенностью. Сейчас же в её интонациях сквозила покорность, чуждая её натуре.
— Я в душ, — отрезал Борис, резко вставая со стула. — Потом домой. Если хочешь, оставайся.
Он прошёл мимо неё к двери в ванную. Воздух между ними сгустился, стал колючим, как статика в сухом ветре. Настя не ответила. Только тихо вздохнула, и этот звук, короткий, прерывистый, застрял в его памяти, как заноза.
В ванной Борис включил воду. Струи ударили в дно раковины, разбрызгались по зеркалу, затуманили отражение. Он посмотрел на своё лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, с линией сжатых губ, будто высеченной резцом. Вода текла, шумела, заполняла пространство, но не могла смыть тяжесть, оседавшую в груди. За стеной слышались приглушённые звуки: Настя передвигалась по кухне, что‑то ставила на стол, открывала шкафчики. Борис закрыл глаза, вслушиваясь в этот бытовой оркестр, пытаясь уловить в нём что‑то знакомое, родное. Но всё звучало чуждо, будто песня на незнакомом языке.
Он умылся холодной водой, пытаясь прогнать туман из головы. Капли стекали по шее, забирались под воротник рубашки, оставляя ледяные следы. В зеркале снова появилось его отражение, теперь с каплями на коже, с влажными прядями волос, прилипшими ко лбу. Он выглядел так, будто только что вышел из дождя, хотя дождь остался там, за окном, в серой пелене рассвета.
Когда Борис вышел из ванной, Настя стояла у окна. Её силуэт вырисовывался на фоне светлеющего неба, как тень на экране. Она не обернулась, не сказала ни слова. Только её пальцы, сжимавшие край подоконника, слегка подрагивали.
Город за окном окончательно пробуждался. Свет становился ярче, выхватывал из полумрака очертания домов, машин, людей. Где‑то вдали раздался гудок поезда, протяжный и тоскливый, как крик птицы. Борис посмотрел на часы: десять минут шестого. Время шло, но ничего не менялось. Только тяжесть в груди становилась всё ощутимее.
Когда Борис вернулся на кухню, Настя уже хозяйничала у стола. Выставила вазочку с печеньем, из бумажного пакета в пузатую кружку наливала молоко — белое, густое, с лёгким кремовым отливом. Звук льющейся жидкости наполнял пространство тихим, успокаивающим ритмом.
Она обернулась на его шаги. В глазах ни тени вопроса, только ожидание, застывшее в полуулыбке.
— Будешь завтракать? — голос прозвучал мягко, но без особой надежды.
— Не голоден, — отрезал Борис, не задерживаясь взглядом на её лице.
Он направился к прихожей, оставляя за собой незримую границу. Настя осталась у порога кухни, сжимая в руках кружку с молоком. Пальцы слегка побелели от напряжения. Сделала глоток, и на верхней губе осталась тонкая белая полоска. Борис старался не смотреть на неё. Он сосредоточился на простых действиях: наклонился, чтобы надеть ботинки, слышал, как скрипят шнурки в пальцах; потянулся к вешалке, стянул куртку, ощутил под ладонями прохладную ткань. Каждый жест был чётким, словно он боялся, что малейшая пауза разрушит это хрупкое равновесие. Не проронив ни слова, он вышел из квартиры. Дверь захлопнулась с глухим стуком, негромким, но окончательным.
Спускаясь по лестнице, Борис чувствовал, как каждый шаг отдаётся в груди. Ступени под ногами казались слишком твёрдыми, слишком реальными. Он думал о том, что не хочет сейчас слышать от Насти ничего. Ни упрёков, ни упрашиваний, ни попыток договориться. Ни звука её голоса, ни взгляда, в котором могли бы отразиться невысказанные вопросы. В подъезде пахло сыростью. Свет из окон на лестничных площадках ложился косыми полосами на стены, создавая причудливую игру теней. Борис шёл, сосредоточившись на ритме своих шагов. В голове пульсировала одна мысль: тишина. Только тишина могла дать ему сейчас хоть малейшее подобие покоя.
Борис шагал по промозглому тротуару, и каждый шаг отдавался в висках глухим эхом невысказанных страхов. Утро в городе разворачивалось перед ним, как мрачная панорама: серые фасады домов, будто выцветшие фотографии, узкие щели между зданиями, заполненные стылым воздухом, и небо, тусклое, безжизненное, словно его забыли раскрасить. Воздух был пропитан влагой. Изморось оседала на лице, превращаясь в мельчайшие капли, которые медленно стекали по коже, оставляя холодные дорожки. Борис провёл рукой по щеке. Прикосновение вышло липким, неприятным, будто он нечаянно коснулся паутины. Знобило. Не от холода, а от того внутреннего напряжения, что сковывало его с прошлой ночи. Оно пульсировало в груди, как чужой организм, питающийся его мыслями, его страхами.
Звуки города пробивались сквозь туманную завесу: далёкий гул машин, скрип, приглушённые голоса прохожих. Где‑то наверху хлопнула форточка, и этот резкий звук заставил Бориса вздрогнуть. Он втянул носом воздух. Запах мокрого асфальта, выхлопных газов и прелой листвы смешивался в едкий коктейль, от которого першило в горле.
Мысли накатывали волнами, одна страшнее другой. Морские хищники, потерянные сети, подводные рифы... Всё это представляло угрозу для Ильмы. Да, она рождена в водной стихии, умеет дышать под водой кожей, да что там кожей, всем своим существом. Но глубины этого мира для неё чужие. Она не знает их тайн, не чувствует их ритма.
Борис остановился у остановки. Экран смартфона светился бледно-голубым светом, до автобуса оставалось около полутора часов. Он огляделся. Неподалёку маячила вывеска круглосуточного супермаркета: яркая, почти агрессивная в сером утреннем полумраке. Не раздумывая, Борис направился к ней.
Он катил тележку по узким проходам супермаркета, и колёса скрипели на стыках плиточного пола, будто жаловались на свою участь. Взгляд скользил по рядам жестяных банок, не задерживаясь ни на одной, всё было вторично, всё было лишь средством. Руки действовали сами: банки тушёнки, каши, паштет — всё летело в корзину с глухим стуком. Остановился возле витрины с колбасами. Холодный свет ламп отражался в глянцевой поверхности сырокопчёной, придавая ей вид драгоценного металла. Он выбрал пару палок, ощутив пальцами их плотную, упругую плоть. Сыр. Четыре буханки хлеба. Чай, кофе, сахар. Список в голове повторялся как мантра, не оставляя места для сомнений. Каждый предмет будто звено цепи, которая должна была удержать его на плаву в бескрайней водной глади. Тележка постепенно превращалась в миниатюрный склад выживания, в капсулу, способную отгородить его от стихии. Он свернул в отдел с мелочами, там, среди бесполезных сувениров и бытовых мелочей, взгляд зацепился за добротный брезентовый рюкзак. Плотный, грубоватый материал, крепкие швы, надёжные застёжки. В нём чувствовалась основательность, обещание долгой службы. Он взял его, ощутив вес в руках: нелёгкий, но правильный. Такой, какой и должен быть. Дальше — бутылки с водой. Он складывал их в тележку с методичной точностью, выстраивая ряды, словно готовил оборону. Сигареты — блок. На автомате, без раздумий. Потом взгляд упал на полку с шоколадными батончиками. Яркие упаковки, кричащие цвета. Он набрал целую кучу, не глядя, не выбирая, просто потому, что где-то в глубине сознания засела мысль: «Она очень любит сладкое».
На кассе он выкладывал покупки с отстранённой сосредоточенностью. Кассирша что-то говорила, но слова доносились как сквозь вату, он не реагировал, лишь кивал, не глядя в её сторону. Платёж прошёл, и он принялся складывать вещи: рюкзак принял часть груза, остальное раскидал по пакетам. Пластик хрустел под пальцами, пакеты натягивались, грозя порваться под тяжестью содержимого. Выйдя из магазина, он вдохнул прохладный воздух. Солнце пробивалось сквозь облака, но свет был блёклым, лишённым тепла. Он посмотрел на часы, до автобуса оставалось не больше пяти минут. Шаги отдавались глухим эхом в пустой голове. Он шёл, ощущая, как тяжесть пакетов тянет вниз, как рюкзак давит на плечо. Это была не просто тяжесть вещей, это была тяжесть решения, которое он принял. В голове крутились обрывки мыслей: «Хватит ли этого? Что, если не рассчитал? А если…?» Но он гнал их прочь. Сейчас было важно только одно: успеть на автобус, добраться до причала, сделать следующий шаг. Каждый шаг приближал его к точке невозврата, к тому моменту, когда он окажется один на один с морем, с собой, со своими демонами.
Ветер усилился, трепал волосы, пытался сорвать с плеча рюкзак. Он шёл вперёд, не замечая ни прохожих, ни машин, ни звуков города. Всё это было где-то далеко, в другом мире. Его мир сейчас состоял из пакетов, рюкзака, автобуса и бесконечной водной глади, которая ждала его. На остановке он поставил вещи на асфальт, огляделся. Люди спешили мимо, погружённые в свои заботы, в свои маленькие драмы. Автобус показался вдалеке, зелёный прямоугольник, медленно приближающийся к остановке. Он поднял пакеты, закинул рюкзак на плечо, ощутив, как мышцы напряглись. Двери автобуса раскрылись с шипением, и он шагнул внутрь, оставив за спиной город, людей, прошлое. Впереди было только море.
—————————
Настя мерила квартиру рваными шагами — туда‑сюда, словно пойманный в клетку зверь, не находящий выхода. То устремлялась в прихожую, схватив плащ, готовая ринуться вслед за мужем, но замирала на полпути, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя бледные полукружия. Наконец, обессилев, опустилась в кресло. Спинка скрипнула под её весом, а тело будто разом лишилось последних сил. Она закрыла глаза, пытаясь утихомирить вихрь мыслей. Постепенно хаотичный поток начал выравниваться, обретать хоть какие‑то очертания.
Прежде всего, она ничего не понимала. То, что знала, казалось крохотным осколком огромной картины. Ясно было лишь одно: муж и эта девка крутят за её спиной бесстыдное непотребство. Это не вызывало сомнений. Но дальше — пустота. Никаких деталей, никаких объяснений, никаких зацепок. А между тем что‑то происходило. Что‑то значительное, раз вокруг всего этого крутилось столько людей, раз всё было окутано какой-то вязкой, тревожной тайной. Она вертела в пальцах пульт от телевизора, ощущая его гладкую поверхность, холодный пластик, который не приносил ни успокоения, ни ясности. Мысли натыкались на глухие стены вопросов, отскакивали, путались, снова бились о невидимые преграды. Как поступить? Что делать? Каждое решение казалось неверным, каждое предположение пустым.
В конце концов она признала: в таком состоянии ни одна здравая мысль не пробьётся сквозь пелену тревоги. Нужно было успокоиться, взять паузу, хотя бы ненадолго вырваться из этого замкнутого круга. И тут в голову пришла простая, почти примитивная идея: поход по магазинам. Не ради покупок, ради самого процесса, ради движения, ради смены обстановки, которая могла бы разорвать этот удушающий кокон сомнений. Отбросив пульт, она вскочила с кресла. Движения стали чёткими, почти механическими: натянуть джинсы, схватить сумку, сунуть ноги в ботинки. Дверь захлопнулась за ней с глухим стуком, оставив позади тишину квартиры, полную невысказанных вопросов и тяжёлых предложений.
Едва Настя захлопнула за собой дверь, как тут же столкнулась с соседом — пожилым мужчиной в очках с тонкой металлической оправой. Свет из окна лестничной клетки упал на его лицо, высветив глубокие морщины у глаз и седые волоски, выбившиеся из‑под аккуратно причёсанной пряди. В тот же миг в памяти вспыхнули обрывки недавних дней: бесконечные визиты к этому человеку, стопки с результатами анализов в дрожащих руках, слова, которые она выдавливала из себя сквозь ком в горле. Тогда она тащила ему результаты обследований, раскладывала их на столе, словно карты в отчаянной попытке перекроить судьбу. Слушала его размеренные комментарии, цеплялась за каждую интонацию, искала в его взгляде проблеск надежды. Сейчас, когда диагноз рассыпался в прах, эти воспоминания казались ей нелепыми, почти смешными, словно детские страхи перед тёмной комнатой.
Она коротко кивнула соседу, бросила дежурное «здравствуйте» и шагнула к лестнице. Ступени под ногами были пыльными, выщербленными в нескольких местах, следы тысяч шагов, оставивших свой отпечаток на камне. Настя уже представляла, как выйдет на улицу, вдохнёт свежий воздух, растворится в потоке прохожих… Но не успела она сделать и двух шагов, как за спиной раздался его голос:
— Настенька…
Он произнёс это не с привычной ласковой интонацией, а как‑то настороженно, почти сухо. Звук его голоса будто натянул невидимую струну между ними.
— Не будете ли вы так любезны зайти ко мне минут на десять?
Настя резко остановилась. Подошвы ботинок прилипли к ступеням, будто вросли в них. Первым порывом было огрызнуться, отмахнуться, сказать, что у неё полно дел, что сейчас не время. Но что‑то в его тоне заставило её замереть. Этот человек был добр к ней в те дни, когда мир рушился. Он не отворачивался, не морщился от её слёз, не прятал взгляд за вежливыми фразами.
Она медленно обернулась. Свет из окна упал на её лицо, высветил тень под глазами, линию сжатых губ.
— Только ненадолго, Кирилл Васильевич, — произнесла она негромко, почти шёпотом, будто боялась, что слова разобьются в воздухе.
Он кивнул. Движение было чётким, уверенным, как у человека, привыкшего к точности в каждом жесте. Рука поднялась, приглашая её войти в квартиру. Дверь открылась с тихим скрипом, и из глубины помещения донёсся запах: смесь старых книг, травяного чая и едва уловимой нотки воска. Настя переступила порог. Пол под ногами был тёплым, покрытым ковром с густым ворсом, который приглушал шаги. В коридоре царил полумрак, рассекаемый узкими полосами света из приоткрытой двери комнаты. Тени танцевали на стенах, создавая причудливые узоры, будто предупреждая о чём‑то. Кирилл Васильевич прошёл вперёд, жестом указав на кресло у окна. Настя опустилась в него, ощутив, как мягкая обивка приняла её вес. В воздухе витала напряжённая тишина, пропитанная невысказанными вопросами. Она смотрела на доктора, на его руки, сложенные на груди, на тонкие пальцы, которые слегка подрагивали, будто он подбирал слова.
За окном шумел город. Далёкие гудки машин, голоса прохожих, шум ветра, треплющего ветви деревьев. Эти звуки казались чуждыми, отделёнными от того, что происходило здесь, в этой комнате, где время будто замедлило свой бег. Доктор наконец заговорил. Голос его звучал тише, чем обычно, с нотками, которых Настя раньше не замечала, то ли тревоги, то ли осторожности.
— Я хотел поговорить… о том, что за чудо с вами произошло.
Продолжение следует...
Автор: Сен Листт.