Эту фразу всегда произносят спокойно, а кто-то даже улыбается. Иногда с вызовом, иногда с гордостью, чаще всего с той особенной интонацией, которая одновременно и щит, и белый флаг: «Меня били, и ничего, нормальный вырос. Даже благодарен. Закалили.»
И собеседник кивает, потому что в нашей культуре это считается силой: взять боль и превратить её в ресурс, взять детство с ремнём и превратить его в характер, взять отца, который бил, и мать, которая молчала, и сложить из этого историю со счастливым концом, в которой всё было не зря и всё пошло на пользу. Мы обожаем эти истории. Мы на них выросли. Нас ими кормили как кашей: «ничего, зато человеком стал», «могло быть хуже», «раньше вообще всех пороли и никто не жаловался», «а посмотри на него, сейчас, какой мужик, какая сильная женщина, вот что значит строгое воспитание».
Автор: Екатерина Тур, врач, психотерапевт, специалист по травмирующему детскому опыту
И только один вопрос почему-то никто не задаёт: если вас били, и вы за это благодарны, то что случилось с вами такого, что боль стала восприниматься как подарок?
Я не спрашиваю это с осуждением. Я спрашиваю это с болью. Потому что за каждой такой фразой стоит не сила, а очень точная, очень глубокая, очень ранняя травма привязанности, после которой психика ребёнка совершила единственно возможный в той ситуации манёвр: если человек, который должен тебя любить, причиняет тебе боль, значит боль и есть любовь. Другого вывода у ребёнка нет. Не может быть. Потому что альтернатива, а альтернатива звучит так: «мама меня не любит», «папа опасен», «я в этом доме не защищён», слишком разрушительна для психики, которой пять лет, или восемь, или двенадцать. Ребёнок не может позволить себе правду о родителе. Он скорее перепишет правду о себе.
И вот что он пишет: я заслужил. Это было для моего блага. Они делали это, потому что любили. Боль это нормально. Боль это забота. Боль это внимание. Без боли значит без любви.
Этот механизм в психологии называют идентификацией с агрессором и травматической привязанностью. Шандор Ференци описал его ещё в 1933 году, задолго до того, как появились нейровизуализация и теория привязанности: ребёнок, не способный ни убежать от жестокого родителя, ни победить его, ни осмыслить происходящее критически, принимает точку зрения агрессора как свою собственную. Он не просто смиряется. Он перестраивает всю свою внутреннюю реальность таким образом, чтобы насилие обрело смысл, потому что бессмысленное насилие со стороны того, от кого ты полностью зависишь, это ужас, который невозможно пережить, а осмысленное насилие, воспитание, закалка, «для твоего же блага», можно. Больно, но можно.
И ребёнок переживает. Он вырастает. Он становится взрослым. И несёт в себе эту переписанную карту реальности, на которой боль и любовь занимают одну и ту же территорию.
Посмотрите, как это выглядит потом.
Вот женщина, назовём её Наташа, тридцать шесть лет, умная, красивая, самодостаточная, хорошая должность, квартира, машина, и третий подряд мужчина, который её унижает. Не бьёт, нет. Время от времени обесценивает, исчезает, возвращается, молчит неделями, потом вдруг осыпает нежностью, потом снова холод, и она живёт в этих качелях и называет это любовью, потому что любовь в её внутреннем словаре именно так и ощущается: непредсказуемо, тревожно, больно и с редкими вспышками тепла, от которых сносит крышу, потому что тепло после холода ощущается в десять раз ярче, чем тепло постоянное. Она была у подруги в гостях, видела, как подругин муж принёс ей чай и поцеловал в макушку, просто так, и подумала: «Скучно же. Как они так живут.» И не заметила, что назвала безопасность скукой. Потому что нервная система, настроенная в детстве на режим «жди удара», воспринимает покой как подозрительную тишину перед грозой, а настоящей, правильной, нормальной ей кажется та самая гроза.
Вот мужчина, назовём его Денис, сорок два года. Работает по шестнадцать часов в сутки, без отпусков, без выходных, на износ, и когда его спрашивают, зачем, отвечает: «Потому что никто за меня не сделает.» Фраза калька. Точная копия отцовского «будешь сопли распускать, жизнь тебя сожрёт». Отец лупил его за двойки, за слёзы, за «девчачье» поведение, за всё, что казалось ему мягкостью, и Денис научился быть жёстким, как научился бы любой ребёнок, которому объяснили на языке тела, что мягкость наказуема. Он благодарен отцу. Он говорит: «Если бы не он, я бы ничего не добился.» И не видит, что «добился» стоит ему здоровья, двух браков, отношений с детьми, которые его боятся, потому что он разговаривает с ними отцовским голосом и не слышит этого. Он воспроизводит единственную модель любви, которую знает: через требование, через давление, через «я делаю тебе больно, потому что хочу тебе лучшего». Круг замкнулся.
Нейробиология объясняет этот круг с беспощадной точностью. Ребёнок, растущий в среде хронического стресса, развивает гиперактивную миндалину и подавленную префронтальную кору. Миндалина, отвечающая за распознавание угрозы, у таких детей работает в усиленном режиме всю жизнь: они великолепно считывают опасность, молниеносно реагируют на малейшие изменения настроения окружающих, чувствуют чужую злость за стеной. Но при этом префронтальная кора, отвечающая за рефлексию, за способность остановиться и подумать «а что сейчас происходит на самом деле», развивается слабее, потому что для её развития нужна безопасность, нужен опыт защищённого контакта со взрослым, которого не было. И вот результат: человек, который идеально чувствует, когда его будут бить, и совершенно не чувствует, что его бьют. Потому что это для него норма. Фон. Среда обитания.
Но это ещё не всё. Есть кое-что, о чём говорить труднее всего. И о чём нужно говорить, потому что молчание об этом калечит поколение за поколением, как радиация, которую не видно, но от которой выпадают волосы.
Когда вы говорите «меня били, и я благодарен», вы не просто описываете свой опыт. Вы даёте разрешение. Себе и другим. Вы говорите: бить можно. Бить полезно. Бить это форма любви. И когда у вас рождается ребёнок, и этот ребёнок делает что-то, что вызывает у вас ярость, внутри поднимается волна, и рука поднимается раньше, чем мысль, и вы шлёпаете, или дёргаете, или хватаете за плечо слишком сильно, и потом говорите себе: «Ничего. Меня так же воспитывали. Нормально вырос.» И не замечаете, как в глазах вашего ребёнка в этот момент что-то меняется. Как он, точно так же, как вы когда-то, совершает этот внутренний переворот, после которого боль от родителя перестаёт быть болью и становится любовью. И через тридцать лет он будет сидеть напротив кого-нибудь и говорить с улыбкой: «Меня били, и я благодарен.» И круг не разомкнётся.
Разомкнуть его можно. Но для этого нужно совершить самую страшную вещь, на которую способен человек: посмотреть на своё детство не глазами ребёнка, который адаптировался, а глазами взрослого, который знает, что бить ребёнка нельзя. Не потому что это написано в законе. А потому что ребёнок маленький, а вы большой. Потому что он зависит от вас целиком, полностью, абсолютно, у него нет выхода, нет выбора, нет возможности уйти. И когда вы, большой, причиняете боль тому, кто маленький и не может уйти, это не воспитание. Это насилие. Даже если вы делаете это из любви. Особенно если вы делаете это из любви, потому что любовь, замешанная на боли, это отрава, которая наследуется.
Я знаю, что сейчас происходит внутри у того, кто это читает и узнаёт себя. Я знаю, что там поднимается. Это не согласие. Это ярость. «Ты что, хочешь сказать, что мои родители были плохими? Что моё детство было ненормальным? Что моя мать, которая пахала на двух работах и тянула меня одна, была агрессором?» Нет. Я не говорю, что ваши родители были плохими. Скорее всего, они были несчастными. Скорее всего, их тоже били. Скорее всего, они несли в себе ту же переписанную карту, на которой боль и любовь живут в одном доме, и передали её вам не от злости, а от невозможности жить иначе. Они не виноваты в том смысле, в котором вы боитесь этого слова. Но то, что они делали, причиняло вам вред. И это может быть правдой одновременно. «Они старались как могли» и «мне было больно» это не взаимоисключающие предложения. Это два крыла одной и той же птицы, и птица эта называется правда, и она не летает на одном крыле.
Благодарность за боль это не сила. Это анестезия. Это морфин, который ваша психика вырабатывает, чтобы вы могли жить с тем, с чем жить невозможно. И он работает, до поры. Он работает, пока вы не обнаруживаете, что выбираете партнёров, которые делают вам больно, и называете это страстью. Он работает, пока вы не замечаете, что не умеете принимать нежность без тревоги, что спокойный, добрый, предсказуемый человек рядом с вами кажется вам пресным, что вы чувствуете себя живым только когда штормит. Он работает, пока ваш собственный ребёнок не посмотрит на вас снизу вверх теми глазами, которыми вы когда-то смотрели на своего отца, и вы вдруг увидите в этих глазах не уважение и не благодарность, а то, что было там на самом деле всё это время, только вы не позволяли себе это назвать.
Страх. Там был страх.
И если вы сейчас чувствуете, как внутри что-то трескается, это хорошо. Я знаю, что это больно. Но это другая боль. Это не та боль, которая калечит. Это та, которая вскрывает. Как хирург вскрывает абсцесс: не чтобы сделать хуже, а чтобы выпустить то, что гнило внутри годами. И после этой боли можно дышать. По-другому. Глубже.
Вы не обязаны быть благодарны за то, что вас били. Вы имеете право посмотреть на своё детство и сказать: это не было нормально. Мне было больно. Я был ребёнком и я не заслуживал этого. Не потому что ваши родители монстры. А потому что вы наконец заслуживаете правду. Свою собственную, не переписанную, не отредактированную, не подслащённую благодарностью, за которой прячется боль, за которой прячется страх, за которой прячется маленький вы, так и не получивший разрешения сказать: «Мне было больно, и это не было любовью.»
Скажите это. Хотя бы себе. Хотя бы шёпотом. Хотя бы сегодня.
И, может быть, впервые в жизни, позвольте любви прийти к вам тихо, без удара, без крика, без боли. Просто тёплой рукой на плече. Просто чаем, принесённым без повода. Просто словами «я рядом, и ты в безопасности». Поначалу будет неуютно, непривычно, подозрительно, тело будет ждать подвоха, нервная система будет кричать «слишком тихо, значит сейчас рванёт». Не рванёт. Бывает любовь, после которой не нужно лечиться. Вы просто её ещё не пробовали.
Попробуйте.
Рекомендуем к работе книги нашего автора:
1. Тело говорит - бестселлер по научной психосоматике, лауреат премии "Дебют Года"
2. Психосоматика детских травм - победитель национальной премии "Здравомыслие"
3. Голод тела: психосоматика лишнего веса - лауреат премии "Мгновенный бестселлер"