Люба сидела на кухне, сжимая в руке телефон. Виталик стоял в дверях, переминаясь с ноги на ногу, как провинившийся щенок, которого прибило обратно. Три месяца назад этот же человек, пафосно кинув на стол ключи, орал так, что соседи за стенкой стучали в стену.
— Надоело с тобой жить, нищенка! — кричал он тогда, размахивая своим дешёвым кожаным портфелем. — Работать не умеешь! Копейки приносишь! Вон у других жены — и на новых машинах ездят, и шубы в пол. А ты? Швея - мотористка! Ухожу к богатой и красивой!
Люба тогда не плакала. Она лишь аккуратно сложила его футболки в пакет и молча протянула. Виталик фыркнул, подхватил пакет и вылетел в подъезд, громко хлопнув дверью. Люба постояла минуту, потом налила себе чай, села за швейную машинку и дошила заказ — детское платье для девочки, с особыми застёжками на боку. Клиентка платила три тысячи, но Люба не взяла денег: сказала, что это подарок для постоянной заказчицы.
Теперь же Виталик стоял на пороге. Похудевший. В мятой рубашке, которую, видимо, гладили утюгом, нагретым на газовой плите.
— Люб, ну, я это… — начал он, стараясь смотреть в пол. — Вернулся.
— Вижу, — спокойно ответила Люба, отхлёбывая чай. — И?
— Ну, понимаешь… Света… та, которая богатая… — он замялся. — Она сказала, что я ей не нужен. Что она мужиков привыкла выбирать, а не наоборот. Выгнала. Сказала: "Ты, Виталик, дешёвка с запросами золотой рыбки".
Люба поставила кружку. На столе лежала свежая вышивка — огромный мак, который она сделала для благотворительной ярмарки. Её работы уже брали местные мастерицы на заказ. Не копейки. По пять-десять тысяч. Просто Виталик никогда не интересовался.
— И что, совсем выгнала? — переспросила она, глядя ему прямо в глаза.
— Совсем. Даже вещи мои в пакет сложила и выставила на лестничную клетку. Хорошо хоть телефон не отобрала. Люб, я понял всё. Ты же у меня золото. Я дурак. Прости.
Он сделал шаг вперёд, протягивая руки. Люба не шелохнулась.
— А работать я научусь, — затараторил Виталик. — Я уже устроился в такси, права-то у меня есть. Буду приносить деньги. Ты только…
— Виталик, — перебила Люба. — Ты три месяца назад сказал, что уходишь к богатой и красивой. Сказал, что я нищенка и работать не умею. А я, знаешь ли, эти три месяца жила спокойно. Денег стало даже больше, потому что я перестала кормить мужа-нахлебника, который пил пиво каждый вечер и жаловался на жизнь.
— Люб, ну я же…
— Дай договорить, — голос её стал твёрдым. — Ты ушёл. Там тебя выгнали. И теперь ты возвращаешься, потому что я — запасной аэродром? Потому что больше некуда?
Виталик шмыгнул носом. Он явно не ожидал такого отпора. Эта Люба, вечная тихоня в халате, вдруг превратилась в каменную статую.
— Но ведь любовь же у нас была, — прошептал он жалко.
— Была, — кивнула Люба. — До того момента, как ты назвал меня нищенкой. Любовь кончилась в ту секунду, когда ты сравнил меня с чужими жёнами, которых ты даже не знаешь. Я тебя кормила. Одевала. Оплачивала твой фитнес, между прочим. А ты?
— Я дурак.
— Это ты уже говорил. Но дураку я не жена.
Она встала, взяла со стола его пакет — в который он три месяца назад сложил свои вещи. Только теперь в пакете лежали вытертый свитер, носки с дырками и какая-то женская заколка, оставшаяся от той самой богатой Светы.
— Вот твои вещи. Забери и уходи.
— Люба! — взвыл Виталик почти по-настоящему. — Куда я пойду? У меня даже жилья нет! Мать в общежитии, к ней нельзя.
— А это ты должен был думать, когда кричал про богатых и красивых, — Люба подошла к двери и открыла её. — Выход вон там. И запомни, Виталик: бывают женщины, которые вовремя поняли, что тянут на себе не мужа, а якорь.
Виталик постоял ещё секунду, потом схватил пакет и вышел в подъезд. Дверь за ним захлопнулась. Люба подошла к окну и увидела, как он бредёт к остановке, ссутулившись, с этим пакетом в руке.
Она не почувствовала ничего. Ни жалости. Ни злорадства. Только усталую пустоту и где-то глубоко — тихую радость от того, что всё наконец закончилось по-настоящему.
Через неделе ей пришло смс от незнакомого номера: "Люб, прости дурака. Я таксистом работаю. Может, встретимся?"
Люба посмотрела на экран, усмехнулась, заблокировала номер и вернулась к машинке. Сегодня нужно было дошить свадебное платье для девушки — заказ, за который ей заплатили в два раза больше обычного.
Через полгода Люба открыла свою небольшую мастерскую на дому. К ней выстроилась очередь. А Виталик, как говорили общие знакомые, уехал вахтой на север — грузчиком. И каждую получку пропивал в придорожном кабаке.
И никто не называл больше Любу нищенкой. Даже бывший муж, который иногда в пьяном угаре писал ей с новых номеров: "Прости". Она молча блокировала их один за другим.
И в тихие вечера, когда за окном шумел дождь, а на столе пахло свежевыглаженным шёлком, Люба думала только одно: "Как хорошо, что я его выгнала. Как хорошо, что я наконец-то себе хозяйка".