Москвичи, заходя в «Елисеевский» на Тверской за колбасой и конфетами, вряд ли задумывались, что под этими сводами когда-то Пушкин краснел от смущения.
Краснел, потому что хозяйка дома, княгиня Волконская, спела ему его же стихи, положенные на музыку. Он потом назовёт её «царицей муз», а через два года обзовёт ведьмой.
Между этими двумя словами уместилась целая жизнь: салон, в котором решались литературные судьбы, безвременно ушедший поэт с перстнем на пальце, проводы декабристских жён в Сибирь и побег в Рим, откуда княгиня уже не вернулась.
Читатель, надеюсь, простит, что я начал не с рождения, а с дома на Тверской, потому что осенью 1826 года туда явился недавно возвращённый из ссылки Пушкин, и хозяйка встретила его своим глубоким контральто.
Она запела пушкинскую элегию «Погасло дневное светило» (ноты написал композитор Геништа). Вяземский, стоявший рядом, потом вспоминал:
«Пушкин был живо тронут этим обольщением тонкого и художественного кокетства. По обыкновению краска вспыхивала на лице его».
Краснеющий Пушкин (каково?) зрелище редкое, но перед Зинаидой Александровной устоять не мог никто.
Её салон не походил на обычные московские гостиные, где играли в карты и судачили о приданом. Карты княгиня запретила раз и навсегда, зато польский поэт Мицкевич импровизировал под негромкий аккомпанемент, и Пушкин, вскочив с кресла, ероша волосы, выкрикнул по-французски:
«Какой гений! Какой священный огонь!»
Вяземский называл всё это хозяйство «волшебным замком музыкальной феи» и добавлял: «Мысли, чувства, разговор, движения - всё было пение». За четыре года (с конца 1824-го по начало 1829-го) через этот дом прошёл, без преувеличения, весь русский Парнас.
Но откуда взялась сама «фея»?
Отец её, князь Белосельский-Белозерский, представлял Россию при саксонском курфюрсте; мать умерла, когда Зинаиде было три года, так что девочку воспитывал отец. Появилась она на свет в Дрездене, в декабре 1789 года, и первым языком её стал французский, а не русский. Музыке Зинаиду учил Буальдьё (он позже прославится как оперный композитор), манерам же она научилась сама, подглядывая из-за портьер на посольских приёмах.
В 1811 году Зинаиду выдали замуж за егермейстера князя Никиту Волконского, одного из старших братьев будущего декабриста Сергея. Выдали поспешно, и поговаривали, что неспроста. Барышня слишком часто оказывалась рядом с императором Александром.
«Горю нетерпением, княгиня, пасть к стопам вашим», - писал он ей из ставки в 1813 году (письма хранятся в библиотеке Гарвардского университета). Роман это был или платоническая дружба, сказать трудно, но свет судил по-своему, а Нарышкина, официальная фаворитка, косилась ревниво. Брак, правда, не задался, и Зинаида вскоре зажила своей жизнью.
Среди гостей салона на Тверской однажды оказался юноша, для которого эта гостиная стала судьбоносной. Двадцатиоднолетний Дмитрий Веневитинов, поэт и философ, влюбился в хозяйку без памяти, хотя она была старше на шестнадцать лет и у неё рос сын-подросток. Юноша осыпал розами крыльцо княгинина дома и слал стихи; Некрасов позже напишет про него:
«Поэт Веневитинов стансы ей пел, влюблённый в неё безнадежно».
Зинаида Александровна, уговаривая юношу уехать в Петербург и забыть её, протянула ему на прощание потемневшее от времени кольцо. Вещица была древняя, из тех, что извлекали из-под вулканического пепла Геркуланума (город засыпало при извержении Везувия без малого две тысячи лет назад). Веневитинов прицепил кольцо к брелоку часов и объявил друзьям:
— Надену на палец только на венчании с нею или на одре болезни.
В Петербурге его арестовали (после декабрьского восстания хватали всех, кто выглядел подозрительно), он промёрз на сырой гауптвахте, и весной 1827 года друг Хомяков, склонившись к изголовью, надел перстень ему на палец. Поэт открыл глаза:
— Разве я венчаюсь?..
Хомяков покачал головой. Из глаз Веневитинова выкатилась слеза. Через несколько часов его не стало. Владимир Одоевский писал: «Душа разрывается. Я плачу как ребёнок». Москва и Петербург зашептались, что юноша сгорел от несчастной любви, и многие укоризненно поглядывали на Волконскую.
Веселого во всём этом мало. Перстень был на пальце покойного сто с лишним лет, пока в 1930-х при сносе Симонова монастыря захоронение не вскрыли, а кольцо сняла жена реставратора Барановского. Теперь оно лежит в витрине Литературного музея.
А княгиня в те же месяцы натворила такого, что жандармы перестали просто наблюдать. В конце декабря 1826 года она устроила в доме на Тверской прощальный вечер для Марии Волконской (своей невестки, жены арестованного Сергея), уезжавшей к мужу в Сибирь. Музыка и объятия, слёзы на прощание.
Мария потом всю жизнь вспоминала этот вечер с благодарностью. Но в Третьем отделении благодарности не испытывали. Чиновник фон Фок отрапортовал начальству:
— Между дамами две самые непримиримые и всегда готовые разорвать на части правительство - княгиня Волконская и генеральша Коновницына.
Тайный надзор и косые взгляды на каждом шагу. Не скрою, что жить в Москве становилось душно. Ко всему прочему рядом с княгиней появился красивый флорентиец, граф Риччи, с басом и с нешуточным аппетитом к чужим деньгам.
Риччи был женат на двоюродной сестре декабриста Лунина, что не мешало ему проматывать состояние Волконской. Он бросил беременную жену, уехал в Италию, и вскоре Зинаида Александровна поехала за ним. Вот тут-то Пушкин и выдал в письме к Вяземскому:
«Я отдыхаю от проклятых обедов Зинаиды... Дай бог ей ни дна, ни покрышки, т. е. ни Италии, ни графа Риччи!»
А позже и вовсе обозвал ведьмой (Пушкин бывал на язык невоздержан, что уж тут).
В 1829 году княгиня получила от Николая I дозволение уехать за границу. Уехала, и не вернулась.
Вот теперь, читатель, мы подходим к главному: за что у неё отняли имение?
Дело не в декабристах и не в графе Риччи. Княгиня с малых лет жила среди католических соборов Саксонии и Пьемонта, и латинский обряд был ей ближе, чем византийский.
Где-то около 1833 года она тайно сменила вероисповедание, а через шесть лет тайна вышла наружу. Российский закон не церемонился: имущество подданного, принявшего «латинскую веру», конфисковалось в казну.
Пришлось спешно оформлять всё на сына Александра (тот крестился православным и менять веру не собирался, хотя мать об этом сокрушалась; но и сама понимала, что дипломату переход в католичество обойдётся в карьеру).
Так «царица муз» потеряла Россию. За веру, только за веру. На римском Эсквилине, где среди виноградников торчали арки древнего акведука, она купила в 1830 году землю и выстроила виллу.
Дом превратился в магнит для русских за границей: Гоголь, говорят, лёжа в гроте княгининого сада, обкатывал замысел знаменитой поэмы, Брюллов писал здесь её портрет, а из иностранцев заглядывали Стендаль и Вальтер Скотт.
Здешнюю хозяйку и её гостиную прозвали «малым залом Ватикана» (княгиня водила дружбу с кардиналом-полиглотом Меццофанти и несколько раз была на аудиенции у Пия IX).
Окрестная римская беднота звала её Благочестивой: нищим она подавала щедро, монастырям жертвовала не скупясь. В 1837 году в саду виллы поставили памятную стелу Пушкину - первый его памятник на свете (тому, кто назвал хозяйку ведьмой). Стела, к сожалению, до нас не дошла.
Княгиня дожила до семидесяти двух лет и угасла в Риме 24 января 1862 года. Ходила легенда, что простуда свалила её навсегда: якобы отдала на зимней улице собственное пальто какой-то продрогшей нищенке. Правда это или нет, бог весть, но характеру её это вполне соответствовало.
Прощание прошло в церкви у фонтана Треви, где покоился и муж (князь Никита тоже под конец жизни перешёл в католичество). В Риме до сих пор есть улица её имени.
Дом на Тверской, где Пушкин краснел, стал гастрономом, а вилла на Эсквилине, с древнеримским акведуком и кипарисами, служит теперь резиденцией британского посла. Вот она, судьба-то, какова.
А как думаете вы, Пушкин имел право обозвать её ведьмой, или это было просто мужское раздражение на женщину, которая ни у кого не просила разрешения жить по-своему?