Несколько минут я сижу в прострации, не двигаясь. Кабинет погружен в тишину, но в ушах у меня до сих пор звенят его последние слова, брошенные из дверного проема. Мой расфокусированный взгляд упирается в большой портрет на стене за его креслом. Наш семейный портрет.
Заказ самого Сергея. «Символ крепости и единства семьи, надежного тыла и преемственности поколений», — так он сказал на праздновании своего сорок восьмого дня рождения, когда с гордостью представлял его гостям.
На холсте мы сидим рядом. Он — глава семьи, уверенный и сильный. Я — его верная спутница. Он бережно держит мою ладонь в обеих своих руках. Жест, который тогда казался мне верхом нежности, а сейчас — символом обладания. У наших ног сидят внуки — Белла и Ярик. А с двух сторон и позади нас стоят наши четверо сыновей со своими женщинами: Виктор с Лилей, матерью наших внуков, и Кирилл с Зоей, с которой он на тот момент встречался уже пять лет.
Я медленно поднимаюсь со стула. Ноги ватные, и я опираюсь рукой о полированную столешницу, чтобы не упасть. Подхожу к портрету вплотную, так близко, что вижу каждый мазок кисти, каждую тщательно прорисованную ресничку на лице своего нарисованного двойника. Спокойного, умиротворенного, абсолютно не знающего, что ждет его впереди.
Интересно, — проносится в голове холодная, отстраненная мысль, — Сергей теперь выкинет этот портрет? Или просто попросит художника нарисовать поверх меня Кристину?
Эта мысль оказывается последней каплей. Плотина, которую я так отчаянно выстраивала внутри себя последние полчаса, рушится.
Сначала это всего лишь одна слеза. Горячая, предательская, она срывается с ресниц и катится по щеке. Я быстро смахиваю ее тыльной стороной ладони, словно боясь, что стены этого кабинета увидят мою слабость. Но за ней следует вторая, потом третья. Дыхание сбивается, в горле встает обжигающий ком.
Я отворачиваюсь от портрета, от этой глянцевой лжи, и, шатаясь, бреду к выходу из кабинета. Мне нужен воздух, нужно укрытие. Я дохожу до небольшой ванной комнаты, примыкающей к кабинету, и закрываю за собой дверь. Опираюсь спиной о холодное дерево и медленно сползаю по нему на пол.
И здесь, на ледяном мраморном полу, меня накрывает.
Я плачу. Не так, как плачут над сентиментальным фильмом. Я рыдаю. Навзрыд, беззвучно, зажимая рот ладонями, чтобы никто не услышал. Тело сотрясается от судорожных, глубоких всхлипов, которые вырываются из самой глубины души. Так я плакала всего несколько раз в жизни.
Когда мне позвонили и сказали, что родителей больше нет. Автокатастрофа. Один миг — и мир раскололся надвое.
Когда мой младший брат, сильный, здоровый парень, сгорел за неделю от воспаления легких. Врач тогда сказал про чересчур сильный иммунитет, который сам себя и убил.
Когда после тяжелейших родов четвертого сына, Глеба, открылось кровотечение. И врачи, чтобы спасти мне жизнь, удалили матку. Я помню тупую боль не столько от швов, сколько от осознания, что моя мечта о дочери, о маленькой девочке с папиными глазами, похоронена навсегда.
И вот сейчас.
Тогда это была судьба, трагедия, злой рок. Сейчас — это его выбор. Сознательный, холодный выбор человека, который посчитал, что ему важнее новизна эмоций и та, кто сделает его род еще более многочисленным.
Рыдания постепенно стихают, переходя в редкие, икающие всхлипы. Я лежу на полу, обессиленная, пустая. Сколько я так пролежала? Минуту? Час? Я поднимаю голову и смотрю на свое отражение в зеркальной дверце душевой кабины. На меня смотрит посторонняя, опухшая, красноглазая женщина с размазанной по лицу косметикой.
И в этот момент что-то щелкает внутри.
Хватит.
Я медленно, опираясь на стену, поднимаюсь на ноги. Подхожу к раковине, включаю ледяную воду и долго умываюсь, смывая с себя слезы, боль и остатки прошлой жизни. Выпрямляюсь, смотрю на себя в зеркало.
Выплакалась. Выдохнула.
А теперь нужно делать то, что я делала всегда в тех самых критических случаях. Жить дальше. И жить хорошо. А для этого нужно разобраться со всей той дичью, на которую, по мнению Сергея, я должна безропотно согласиться.
Я смотрю на свое отражение, и в глубине зрачков загорается холодный, стальной огонек.
— Ну уж нет, дорогой, — шепчу я, обращаясь к его образу, стоящему за моей спиной. — Ты свой выбор сделал. И заберешь в свою новую жизнь только то, что я позволю тебе забрать.
Я делаю паузу, криво усмехнувшись своему отражению.
— Если… позволю.
Резко разворачиваюсь. Решимость, холодная и твердая, как сталь, наполняет меня изнутри. Я возвращаюсь в кабинет подхожу к столу, беру ту самую папку, которую оставил Сергей — не для того, чтобы читать, а как вещественное доказательство его предательства.
С папкой в руке я выхожу из кабинета. Иду по коридору, и стук моих каблуков по паркету звучит непривычно громко и четко. Шаг. Еще шаг. Я уже не жертва, лежащая на полу в ванной.
Параллельно я достаю телефон, нахожу в контактах номер подруги. Наталья. Она пережила развод два года назад. С той лишь разницей, что сама на него подала. Я помню, как она с упоением рассказывала, как ее «волшебник-адвокат» разделал мужа-абьюзера под орех.
Горькая усмешка трогает мои губы. Тогда я, помнится, подумала, что всегда классно встретить профессионала в любой области — я сама гордилась знакомствами с такими людьми, которыми обрастала всю свою жизнь. Но конкретно про адвоката, специализирующегося на разводах, я подумала с полной уверенностью: «Ну, такой контакт мне точно никогда не пригодится».
Не зарекайся, - напоминает народная мудрость.
Я сглатываю подступившие слезы, делаю глубокий вдох и, придав голосу нарочито бодрый, светский тон, нажимаю на вызов.
— Привет, Нат, как дела? — начинаю я, когда подруга берет трубку. — Отлично. Дорогая, помнишь, ты рассказывала мне о своем чудесном адвокате?
Я делаю паузу, чтобы перевести дыхание, но голос неожиданно хрипнет, срываясь на полушепот.
— Да... Мне нужны его контакты.
Я сижу в кресле напротив адвоката, вцепившись в ручки своей сумки так, что побелели костяшки пальцев. По счастливой случайности — или не совсем — мне удалось попасть к нему почти сразу же. Заполучить в свою копилку успешный кейс по разводу семьи Давыдовых, наверное, выгодно. А Смирнов Стас Борисович*, судя по его виду, выгоды не упускает.
Он моложе меня лет на десять, но в нем чувствуется та спокойная, железобетонная уверенность, которая приходит с опытом и победами. Авторитетный, привлекательный мужчина в полном расцвете сил. Нат, успев за пять минут нашего разговора выдать мне всю подноготную, поделилась, что он совсем недавно женился во второй раз. Так что уже не «сапожник без сапог», как пошутила подруга, тут же потребовав моих подробностей.
Подробностей я не дала. Не видела смысла говорить, пока сама не прояснила ситуацию до конца. Нат все поняла и не настаивала.
И сейчас я сижу в кабинете Стаса Борисовича и пытаюсь сосредоточиться на интерьере, чтобы не сойти с ума от нервного напряжения. Постмодернистский дизайн, смелые, яркие цветовые пятна на стенах — все это должно отвлекать, но получается плохо. А Смирнов, откинувшись в кресле, внимательно, страница за страницей, изучает тот документ, ту подачку, что оставил для меня муж.
Время растягивается, как резина. Я терпеливо жду, разглядывая свои руки.
Наконец, Стас Борисович откладывает листы и поднимает на меня глаза. Взгляд у него прямой, изучающий.
— То, что хочет ваш муж при отсутствии брачного договора, мне понятно. А чего хотите вы, Вера Владимировна?
В горле снова встает тот самый горький ком. Хочется выкрикнуть, чтобы все это было дурным сном и сейчас самое время проснуться. Но увы... Я медленно выдыхаю, заставляя голос звучать ровно.
— Я хочу свой дом. Я не хочу квартиру.
— Ещё?
— Всё.
— А предложенная компенсация доли бизнеса вашего мужа вас полностью устраивает?
Я тушуюсь и опускаю взгляд.
— Простите, я не посмотрела, сколько он предложил.
Смирнов на мгновение удивленно вскидывает брови.
— Странно. Вам неважны деньги. У вас есть собственный источник дохода?
— Постоянного нет.
— Личные сбережения?
— Да, конечно.
— Накопленные вами до брака?
— Нет, во время.
— Может быть, подаренные вам или унаследованные?
— Нет.
— Наличными?
— Конечно, нет. Все они на банковском счету.
Он слегка наклоняется вперед, и его тон становится серьезнее.
— Тогда вы должны знать, Вера Владимировна, что при конфликте интересов, который назревает с вашим мужем, на эти накопления может быть наложен арест до окончания суда. Так как эти деньги являются частью вашего совместно нажитого имущества.
— Вы думаете, что без суда не обойтись? — у меня начинает неприятно печь в груди.
— Вера Владимировна, я не знаю вас, я не знаю вашего мужа. Но я знаю его фирму, которая на слуху последние два года из-за резкого роста. При этом он предлагает вам смехотворную компенсацию.
Смирнов поворачивает папку ко мне и стучит по строчке кончиком дорогой перьевой ручки. Я смотрю на цифру. Нолей много, но я, даже не будучи финансистом, навскидку понимаю, что это — издевательство. Это не половина. И даже не пятая часть.
Смирнов смотрит на меня и сочувственно усмехается.
— К тому же ваш муж точно знает, что вы хотите дом. Логичнее было бы наоборот, увеличить сумму, чтобы она помогла вам смириться с потерей. Но нет. На что он рассчитывал, предлагая это подписать? Что вам от него ничего не нужно и вы уйдете, высоко подняв голову? Либо он наоборот хочет, чтобы вы негодовали и вступили с ним в схватку?
— Но зачем?
— Не знаю... Но выясню! — в его глазах загораются азартные огоньки. Он снова откидывается в кресло, но теперь это поза хищника, готового к прыжку. — Я берусь за ваш развод, Вера Владимировна. Для начала попробуем договориться полюбовно. Вы сказали, что муж дал вам срок до завтрашнего утра?
— Да.
— Отлично. Я подъеду к девяти. Если с его стороны за это время будут поступать предложения и, тем более, угрозы — обязательно фиксируйте их. Лишним не будет. А вот после нашего с ним разговора посмотрим, потребуется ли нам вообще какая-то стратегия. Или мы обойдемся и без нее.
Из здания, в котором находится фирма Смирнова, я выхожу в более стабильном состоянии, чем была до. Как всё-таки много значит поддержка.
Простое осознание, что ты не одна, что есть кто-то сильный и компетентный на твоей стороне. И хорошо, когда можно эту поддержку себе позволить.
Первым делом я заезжаю в банк. По совету адвоката, снимаю со своего счета всю сумму накоплений. Пока вежливый сотрудник службы безопасности задает мне протокольные вопросы, а девушка-кассир повторно все пересчитывает, на мгновение мне становится дико от того, что я делаю. Я, Вера Давыдова, тайком от мужа обналичиваю деньги, которые, по-любому, тратила бы на семью. Но тут же вспоминается сегодняшнее утро, его поцелуи, его ложь, «ничего не предвещало», и понимаю — с Сергеем теперь ни в чем нельзя быть уверенной.
По дороге домой я методично, одного за другим, набираю сыновей. Нужно понять, могу ли я на них рассчитывать в назревающем противостоянии.
Виктор, старший, сбрасывает после первого же гудка и присылает короткое сообщение: «Мам, занят на объекте, перезвоню».
Кирилл, второй, отвечает холодно и по-деловому: «Мам, привет. У меня встреча, не могу говорить». И вешает трубку, не дожидаясь ответа.
Роман, как и ожидалось, вне зоны доступа. Он предупреждал о серии перелетов сегодня, так что его молчание — издержки, о которых я в курсе.
Глебу я не звоню. По времени он как раз должен заехать домой после своей летней практики перед вечерней тренировкой.
Остается Лиля. Жена Виктора. Девушка, которую я с радостью приняла в семью, как ту самую дочь, которой у меня не было. Заботилась и поддерживала её, как родную, помогла пройти первые трудности материнства и становления характеров деток. С ней я встречусь лично позже, когда по нашей общей договоренности заберу внучку Беллу из летнего языкового лагеря. Мне слабо верится, что при ее близкой дружбе с Кристиной она ничего не знала о планах подруги. Но, учитывая, сколько я для нее сделала, у меня в голове не укладывается, что она могла позволить Кристине так запросто влезть в наши с Сергеем отношения. Или Лиля тоже ничего не знала, и ее, как и меня, просто использовали?
В этих смятенных чувствах я заезжаю во двор дома. Автоматические ворота бесшумно закрываются за мной, отрезая от внешнего мира. И даже в своем взвинченном состоянии я отмечаю, какая же красота вокруг. Начало лета. Мои розы в полном цвету, воздух густой и сладкий от их аромата. Мой сад. Моя крепость.
У входа в дом стоит сияющий на солнце мотоцикл Глеба. Он здесь. Сердце начинает стучать быстрее. Я торопливо выхожу из машины и почти бегом захожу в дом, чтобы перехватить его до того, как он снова исчезнет, а потом займусь документами. Я точно помню, что хранила все договоры на строительство, все сметы и чеки в отдельной папке в отцовском секретере, который стоит в малой гостиной. А главное, документы о продаже родительской квартиры. Большая часть от той сделки ушло в этот сад, в эту землю. Смирнов сказал, что это может стать нашим главным козырем, если дело дойдет до суда. Прямое доказательство моего финансового вклада в «семейное гнездо».
Я иду по коридору и замечаю мелькнувшую тень наверху. Спина в спортивной майке на лестнице.
— Глеб! — окликаю я сына.
Он на миг замирает, а потом ускоряет шаг, намереваясь ускользнуть.
— Глеб! — мой голос становится громче, настойчивее. — Нужно поговорить.
Он не останавливается и делает еще один шаг вверх.
Терпение, которое я собирала по крупицам весь день, лопается.
— Стой, я сказала! — мой голос срывается на команду. Резкий, властный тон, который мои дети слышали только тогда, когда действительно что-то натворили.
Глеб замирает на месте. Медленно, очень медленно он поворачивается, и я вижу в его глазах напряженное раздражение.
Обычная история — подросток во всей красе, который думает, что все вокруг только и пытаются лишить его прав и нарушить личные границы. Я стою у подножия лестницы, он — почти на самом верху, и это расстояние между нами кажется непреодолимой пропастью.
— Привет, мам. Давай не сейчас. Я устал. Мне нужно в душ, и я не хочу опоздать на тренировку.
— Не опоздаешь, я не займу много времени. Пошли в кабинет отца.
— Но если немного времени, говори здесь, — продолжает сопротивляться сын, будто я специально заманиваю его в ловушку.
— Это разговор не для лестничных пролетов, — отсекаю его претензии я и направляюсь прямиком в кабинет.
Сын идет за мной. Шаги его кроссовок по паркету звучит как легкий хорош листвы. Эх, у Глеба сейчас такой возраст, когда родителям нужно быть единым фронтом, выстраивать одну линию поведения. Но Глеб, как младший, всегда был любимчиком Сергея. Поэтому роль «злого полицейского» автоматически доставалась мне.
— Мам, ну что там такого серьезного, что не может подождать до вечера?
Он плюхается в отцовское кресло, заставляя дорогую кожу протестующе заскрипеть. Тело у парня уже совсем не подростковое, а рослое, мощное — молодой мужчина-пловец, которому это кресло впору так же, как и его отцу.
Я не уверена, что стоит преподносить новость именно так, в лоб, но с другой стороны — это факт. И я устала ходить вокруг да около.
— Отец решил со мной развестись.
Я сажусь в кресло напротив и вглядываюсь в лицо сына, готовая в любую секунду его поддержать. Но я не вижу на его лице ни расстройства, ни удивления, ни уж тем более сожаления. Ни-че-го. Пустота.
И меня оглушает пониманием. Он знает. Он уже все знает. Я слишком хорошо изучила своего ребенка за семнадцать лет. Если бы эта новость была для него неожиданностью, он бы непременно это показал.
— Поздравляю, — обыденно произносит он, лениво разминая шею.
— С чем? — шокированно переспрашиваю я.
— С тем, что вы с отцом, наконец, договорились, и ты не будешь мучить ни его, ни себя.
— Что? — у меня глаза лезут на лоб.
— Ой, мам, только не втягивай меня в это, — он отмахивается от меня, словно от назойливой мухи. — Отец предупредил, что ты будешь винить во всем его, но по факту, мам, Крис...
— А ты и про Крис уже в курсе? — перебиваю я, чувствуя, как пол уходит из-под ног.
— Ну да. Отец собрал нас всех после своего юбилея, на следующий день. Сообщил, что у них все серьезно. Но ты, мол, не хотела, чтобы на юбилее все только об этом и говорили, так что сказал, что нужно подождать и вести себя так, будто ничего не случилось.
— А вас не смутило, что я при этом не присутствовала?
— Отец сказал, что ты поговоришь с нами, как будешь готова. И что тебя напрягает то, что он уже с Крис, а у тебя еще никого нет.
— То есть вы со дня рождения отца общаетесь с Кристиной как с его невестой?
Глеб улавливает претензию в моем голосе и, чуя подвох, пытается занять нейтральную позицию.
— Да не общаюсь я с ней. Она, конечно, десять из десяти, но она ж мне никто.
— Десять из десяти, — повторяю я эхом, пытаясь отойти от масштаба лжи, которая только что вскрылась. — Глеб, отец предлагает мне переехать в городскую квартиру, а сам хочет остаться в доме. Поскольку ты несовершеннолетний...
Он не дослушивает, перебивая чересчур поспешно, будто и это уже было оговорено заранее:
— Я останусь здесь, в доме. С отцом. А ты, мам, наконец-то отдохнешь от своих клумб и сада. Ты ж еще ого-го. Обязательно кого-то себе найдешь, если не будешь вечно в перчатках по кустам лазить.
Сердце сжимается от боли так, что на миг перехватывает дыхание. Каждое слово, вылетающее изо рта сына — это слова Сергея. Его интонации, его пренебрежение. Я никогда не ставила свое хобби выше интересов семьи, но сейчас это звучит так, будто я сумасшедшая садовница, променявшая мужа и детей на деревца и цветочки.
— То есть вы и это уже решили. Без меня?
— Да, а что не так? Всем же хорошо, — непонимающе хлопает глазами сын. Но я вижу его напряжение. Вижу, как его пальцы сжимаются в кулаки на подлокотниках кресла.
Он тоже это чувствует, поэтому резко встает. Но я не медлю.
— Что он тебе за это пообещал?
— О чем ты, мам?
— Что он тебе пообещал, чтобы ты принял его сторону в нашем разводе?
— Мам, это же ваши дела, я тут при чем?! — взрывается он.
Я встаю и моментально оказываюсь рядом с ним. Я ниже его на целую голову, но мой родительский авторитет еще не утерян. Сын отводит взгляд в сторону.
— Ну же? — давлю я. — Я не заставляю тебя ни от чего отказываться. Мне просто любопытно, сколько стоит твоя лояльность.
— Что ты от меня хочешь? Я тут не при чем! — Глеб опять хочет соскочить с темы.
Он разворачивается, чтобы уйти, но я удерживаю его за плечо. И тогда он сдается.
— Да, он пообещал мне любую тачку, в какую ткну пальцем на совершеннолетие! И два года полного содержания без контроля, чтобы я мог «поискать себя»! Всё, довольна?!
Он сбрасывает мою руку со своего плеча и вылетает из кабинета так, словно это его только что оскорбили недоверием.
Я поворачиваюсь лицом к столу и упираюсь в него руками, чтобы переждать бушующий во мне ураган. Вдох-выдох. Вдох-выдох.
Становится немного легче.
Я поднимаю голову и утыкаюсь взглядом в наш портрет.
— Значит так, Давыдов, ты, с некоторых пор, ведёшь дела.
Я обхожу стол. Выдвигаю нижний ящик, достаю перманентный маркер серебряного цвета. Подкатываю кресло к стене. Снимаю туфли. Забираюсь на него с ногами. Открываю маркер и даю волю своему воображению, превращая голову мужа в козлиную морду с рогами и бородкой.
— Вот так! И вести я себя с тобой буду также.
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"Развод: я заберу все!", Уля Ласка ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.