— Кристина! — раздался за моим плечом голос Сергея. Не просто радушный, а какой-то искрящийся, ясный. Он шагнул вперёд, обошёл меня и широко улыбнулся ей во все свои тридцать два. Улыбка, которую я давно не видела. — Проходи, проходи, замерзла, наверное.
И они сделали это. Не просто рукопожатие. Он раскрыл объятия, и она легко вошла в них. Обнялись. Далеко не по-дружески. Их щеки коснулись на секунду. Воздушный поцелуй, который задержался на мгновение дольше необходимого.
А у меня внутри вспыхнул огонь. Не от боли уже, а от чистой, концентрированной ненависти. Она прожгла ледяной панцирь шока, и я смотрела на неё, на эту Кристину, еле сдерживая себя, чтобы не кинуться и не вмазать ей со всей дури!
Да как она посмела? Эта потрёпанная курица прийти в мой дом после всего…
Она всегда была яркая, дерзкая на факультете, в центре внимания толпы. Вот только ее жизнь после университета пошла наперекосяк. Три брака, слухи о долгах, вечные поиски себя то в сетевом маркетинге, то в путешествиях за чужой счёт. Она всегда умела казаться дороже, чем стоила. И вот теперь — охомутала моего мужа. Моего успешного, обеспеченного Сергея. Влезла в мой дом на своих шпильках, растоптала все святое, что у меня было, мою жизнь…
— Серёж, совсем не меняешься, такой красавчик! — её голос, томный и сладкий, как патока в сторону мужа, и мне снисходительное. — Катя, здравствуй! — её взгляд упал на меня, скользнул с ног до головы — быстрая, унизительная оценка. — Какая красота у вас тут! Прямо сказка! Ты просто волшебница.
Она говорила со мной. И всё это время её рука касалась груди Сергея, она словно испытывала меня на прочность!
Я не ответила. Просто смотрела. Мой взгляд должен был прожигать в ней дыры. Но она лишь улыбалась, неотрывно глядя на Сергея.
— Да уж, Катя героически всё организовала, — произнёс Сергей, и в его тоне звучала какая-то новая, снисходительная нежность, когда он говорил обо мне, но смотрел на неё. — Проходи, Крис, чувствуй себя как дома!
Она, бросив на меня последний взгляд — в котором читалось не извинение, а плохо скрываемое торжество, — поплыла дальше, растворяясь в шуме голосов.
Всё мое тело требовало одного — действия. Яростного, немедленного, физического!
Мне хотелось схватить эту курицу за её пафосную укладку, выволочь за шиворот на мороз, отпинать там, а потом захлопнуть перед её носом мою дверь. Чтобы она там загибалась в ледяной каше, и ей было точно также больно, как сейчас мне!
Но рациональная часть меня издевательски молчала. И этот тихий, навязчивый шепот сомнения, который начал разъедать мое отчаяние и уверенность, словно ржавчина.
Я напрягала память, пытаясь вызвать в воображении картину в квартире снова. И с ужасом обнаруживала пробелы. Я видела её вещи. Ярко, отчётливо: сапоги, шубу, платье, это чёрное кружево. Они врезались в сетчатку, как клеймо. Но его? Где его пиджак? Его рубашка, брошенная на стул? Его телефон или часы на тумбочке? Ничего. Только смутное ощущение его присутствия, подкреплённое... смехом. Тем самым смехом из-за двери ванной.
А что, если... что если это был не его смех? Что если мой мозг, отравленный шоком и ненавистью, сам дорисовал нужную деталь? Ведь я не видела его там. Не видела собственными глазами. Я только слышала мужской голос, низкий, бархатный... но… вечно это пресловутое но!
Может, он дал ключи Кристине? Но… зачем? Почему? Это же дико, но... технически возможно.
Я цеплялась за эти мысли, пусть и бредовые, потому что альтернатива — полная, окончательная уверенность в его предательстве — была невыносима. Мне отчаянно хотелось, чтобы это оказалось чудовищным недоразумением.
Чтобы он мог посмотреть мне в глаза и сказать: «Катя, ты с ума сошла, я тебя люблю!»
Но как спросить?
«Дорогой, а ты сегодня не заходил в нашу квартиру? И ключи никому не давал?» Это прозвучало бы как бред. Как начало скандала, который я сейчас не могла себе позволить.
Его вина — зыбкой, построенной на домыслах.
Ну почему я не распахнула дверь в эту ванну!?
— Что стоишь как истукан? Гости приехали. Надо встречать. — Сергей смотрел на меня. Его лучезарная улыбка, направленная Ей, с его лица исчезла, для меня лишь дежурная, натянутая, тусклая полуулыбка…
Чем я такое к себе заслужила?!
Но я не двинулась с места. Я просто смотрела. Это было какое-то отдельное извращение. Самобичевание! Я смотрела, выискивала доказательства и запоминала.
Каждый их взгляд, каждую улыбку, каждый неприлично долгий вздох. Это была не просто измена. Это было циничное, наглое триумфальное шествие по руинам моей жизни. И они даже не потрудились прибрать за собой или скрываться!
И только я дошла до точки кипения, как вдруг…
В этот момент до меня донёсся голос нашего старого друга Максима. Он положил руку мне на плечо, а я вздрогнула от неожиданности:
— Кать. Ой, прости, напугал? А где твой знаменитый глинтвейн? Все только о нём и говорят!
Я выдохнула. Оторвала взгляд от ядовитой парочки и повернулась к гостю. На моём лице появилась та самая, отработанная за годы, дежурная улыбка.
— В буфете, Макс. Я тебе покажу, — сказала я удивительно спокойным голосом. И пошла к буфету, чувствуя, как каждое движение даётся через силу, будто я иду по дну океана, сдавленная толщей воды.
Но в глубине, под холодным пламенем ненависти, зрело нечто иное. Железное решение. Они думают, что выиграли этот раунд? Что я буду тихо страдать и прибирать за ними? Ошибаются!
Пусть наслаждаются шампанским, думая, что я наивная слепая дура. Но они даже не догадываются, что их праздник подходит к концу.
Мысль о том, что это уже было, ударила с новой силой.
Я стояла у буфета, наливая глинтвейн в бокалы, а в голове, как кадры из старого, забытого фильма, всплывали картины из нашего студенчества. Мы с Сергеем тогда были молоды, горячи и безумно ревнивы.
Мы ссорились из-за каждой ерунды, ревновали друг друга люто, могли наговорить друг другу жестоких слов и расходиться «навсегда» чуть ли не каждый вечер. Но на следующий день уже бурно мирились, так как жизни друг без друга не представляли.
И в одну из таких «разлук», помнится, между ними что-то было. Короткий миг, о котором мы потом не говорили, но который я чувствовала кожей. Кристина уже тогда смотрела в сторону моего мужа и держала охотничью стойку.
Она и в двадцать лет была матерой хищницей. Только цели её были мельче. Она вцепилась в Юру, который был сыном заведующей кафедрой, мертвой хваткой. Все тогда шептались, что она «пригрелась», чтобы закрывать сессии без проблем. Она смотрела на мир, как на буфет, где нужно выбрать самое сытное и выгодное блюдо.
Сергей был для неё билетом в спокойную жизнь. Перспективным, амбициозным, с чистой «родословной»
И вот она снова здесь. Только теперь Сергей — не бедный студент, а главное блюдо на её столе. А я, та, что прошла с ним через нищету первых лет, через ночи у детской кроватки, через все его кризисы и взлёты, я — просто помеха. Старая, надоевшая машина, которую давно пора сменить, да жалко расставаться за бесценок...
Я поставила бокал с таким звоном, что несколько человек обернулись. Глинтвейн расплескался по столешнице, как кровь. Я схватила салфетку, стирая липкую жидкость, и в этот момент услышала её смех — громкий, показной, привлекающий внимание. Она стояла в центре комнаты, уже окружённая небольшой группой гостей, и жестикулировала, рассказывая какую-то историю.
Сергей стоял рядом, чуть позади, и смотрел на неё с тем же глупым, очарованным выражением, что и двадцать лет назад. Он так же позволял себя уводить, так же поддавался её напору, её напускной беззаботности.
Уже возрастная, потрепанная, но все еще хорохорящаяся и мнящая себя лакомой добычей!
Тогда, в студенчестве, Кристина, не добившись ничего из желаемого, бросила его.
Сергей вернулся ко мне. Точнее, бегал за мной несколько месяцев, умоляя простить. А я любила… Потому что я была настоящей. А она — пустой обёрткой. Яркой, манящей, но обманчивой. Тогда он утверждал, что это понял. Или мне так казалось.
А сейчас? Сейчас у него было всё: деньги, статус, дом… семья.
И, видимо, он решил, что может позволить себе купить и ту самую, когда-то недоступную, игрушку из молодости. Исполнить старый, мелкий каприз. Не думая, что эта «игрушка» — живая, хищная и намерена забрать себе весь его мир, выкинув из него меня и детей.
Я отложила салфетку. Руки больше не дрожали. Теперь я видела не просто измену. Я видела закономерность. Она вернулась за тем, что считала своим. За тем, что, как ей казалось, она упустила. А он… он был просто мальчишкой, который так и не вырос, так и не понял, что некоторые ошибки, если их повторить, становятся уже не ошибками, а предательством.
Я взяла поднос с бокалами и пошла к гостям. Моя улыбка стала другой. Не дежурной, а острой, как лезвие. Я смотрела на них, на эту парочку, и мне уже не хотелось кричать. Мне хотелось… действовать.
Она играла в старую игру. Но правила с тех пор поменялись. И поле боя теперь было моим.
Только я попыталась собрать мысли в кучу, как к моему локтю прильнула Ирина. Её лицо, обычно озорное и спокойное, сейчас выражало только беспокойство.
— Привет, дорогая. Ты что такая бледная? Лица на тебе нет, — прошептала она, пристально вглядываясь в меня. Её взгляд — не гостя, а подруги, которая знает тебя двадцать лет, — сразу выявил фальшь.
— Да нормально всё. Просто устала, — буркнула я, отводя глаза к бокалам на подносе. — Предпраздничная суета.
— Ну ты даёшь, — Ира не отступала. Она взяла меня под руку и слегка отвела в сторону, к колонне, подальше от общего гула. — Ладно, хватит молоть чепуху. Где фотки-то, которые ты за альбомами ездила? Давай флешку или телефон, я быстренько всё смонтирую, пока тосты не начались. Будет сюрприз для наших!
Её энтузиазм, такая простая, добрая идея о слайд-шоу, стала последней каплей. Всё внутри перевернулось. «Фотки». Те самые, ради которых я полезла в этот ад. Ради которых всё и началось.
— Нет фоток, — выдохнула я, и голос мой прозвучал плоско и бесцветно, как у робота.
Ира замолчала. Её пальцы на моей руке слегка сжались.
— Как это — нет? — спросила она уже совсем тихо, без тени веселья. — Ты же за ними ездила.
Я молчала, глядя куда-то поверх её плеча, туда, где в центре комнаты всё так же сияла Кристина.
— Кать. Ну-ка, иди сюда, — Ира повернула меня к себе, заслонив от зала. Её голос стал твёрдым, каким бывает только у самых близких, когда они видят беду. — Что происходит? Говори. Сейчас же. Ты меня пугаешь.
В её глазах не было любопытства. Была тревога. Та самая, которая заставляет отбросить все светские условности. И от этого её прямого вопроса моя искусственная броня, с таким трудом собранная, дала трещину. К горлу снова подкатил ком, но на этот раз не только от обиды. От страха признаться даже себе самой. От ужаса перед тем, что придётся озвучить вслух.
Я открыла рот, но вместо слов издала лишь какой-то сдавленный звук. И снова закрыла его, беспомощно покачав головой. Глаза сами собой наполнились предательской влагой. Я видела, как по лицу Иры прокатилась волна понимания, а следом — холодной ярости.
Она не знала подробностей, но уже поняла главное: дело не в усталости. И уж точно не в забытых фотографиях.
Ира вывела меня не просто в коридор, а почти протащила в маленькую гостевую рядом с кухней. Захлопнула дверь, и нас поглотили тишина и запах свежего белья.
— Что-то с детьми? Ты чего, меня пугаешь? — её голос дрогнул от самого страшного предположения.
— Нет, нет, с детьми всё... — я махнула рукой, пытаясь сглотнуть ком в горле. — Ир, я... я не уверена ни в чём. Мне кажется, я схожу с ума.
И тогда я выпалила всё. Сумбурно, сбивчиво, путая детали. Про свет в окне, чужие сапоги на пороге, тот удушливый запах духов, который я ненавижу. Про шубу на диване и чёрное кружево на ковре. Про смех из ванной. Но и про свои сомнения — про то, что его вещей я не помню, что голос мог быть и не его, что ключи он мог дать кому-то...
Ира слушала, не перебивая. Её лицо становилось всё более каменным, глаза сужались.
— Ты понимаешь, — бормотала я в конце, ломая пальцы, — а вдруг это был не он? Вдруг я всё неправильно поняла? Я же его не видела!
Ира тяжело вздохнула. В её взгляде не осталось и тени сомнения, только холодная, зрелая ярость.
— Да а кто еще? Дед Мороз, что ли? — выдохнула она с горькой усмешкой. — Катя, в твоей квартире! В твоей ванной! У кого ещё могут быть ключи? Кто ещё знает, что ты там не появишься? Кто смел так нагло наследить в твоём гнезде? Только он. Только Сергей.
Её слова, жёсткие и неоспоримые, били прямо в цель, разрушая последние хлипкие опоры моих иллюзий.
— И как мне быть? — прошептала я, чувствуя, как накатывает новая волна беспомощности. — Подойти и спросить его прямо сейчас? «Дорогой, это ты сегодня изменял мне в нашей квартире с Кристиной?»
— Спросить? — Ира фыркнула. Её глаза загорелись. — Нет. Сейчас не время для вопросов. Сейчас время для действий. Надо вышвырнуть эту из твоего дома! Хватило же наглости прийти сюда, на твой праздник, вырядившись как девка! Ты видела, как они смотрят друг на друга? Пойдем! Соберись!
Она схватила меня за плечи и встряхнула, но не грубо, а с силой, пытаясь влить в меня свою решимость.
— Это твой дом. Твой муж. И теперь — твоя война. Ты не одна, я тебе помогу. Но так это оставлять нельзя! Ни на минуту! Пока она тут, она плюёт тебе в душу на твоей же территории. И он позволяет ей это делать.
Она говорила то, о чём кричало моё израненное самолюбие, но на что не хватало духа. Страх публичного скандала, боязнь опозориться перед гостями, парализовали меня. А Ира, казалось, этого страха была лишена напрочь.
— Но гости... все увидят... — слабо возразила я.
— А ты думаешь, они слепые? — резко парировала Ира. — Они уже видят. Видят, как она ведёт себя, как он на неё смотрит. Они уже шепчутся. Так пусть увидят всё до конца. Пусть увидят, что у тебя есть стержень и ты не намерена всё это терпеть.
Её слова были как отрезвляющая пощечина.
Она была права. Бездействие — это тоже выбор. И это выбор унижения.
Я закрыла глаза, сделала глубокий, дрожащий вдох. А потом выдох. И почувствовала, как вместе с воздухом из меня уходит часть того леденящего страха. На его место, слабое, но уже ощутимое, пришло что-то другое. Не ярость даже. Чувство права. Права защищать то, что принадлежит мне.
Я открыла глаза и кивнула Ире.
— Хорошо. Но... не здесь. Не на глазах у всех сразу. Выманим её. Надо поговорить... наедине.
Мы с Ириной спустились обратно к гостям. И мир вновь обрушился на меня — уже не тишиной, а оглушительным какофонией смеха, музыки и звоном бокалов.
Воздух в главном зале был густым от запаха жареного мяса, дорогого парфюма и хвои. Гости, человек пятнадцать, уже расселись за длинным праздничным столом, который буквально ломился от изобилия: на серебряных блюдах красовался фаршированный осётр, в хрустальных салатницах дымились сложные закуски, между бутылками шампанского и коллекционного красного ютились соусники и вазочки с икрой. Я сама выбирала эту посуду, этот сервиз «на большие праздники». И теперь он служил фоном для моего личного ада.
Мой взгляд, как снайперский прицел, сразу нашёл их.
Сергей сидел во главе стола, в своём «президентском» кресле. Он снял пиджак, остался в тёмно-синей кашемировой водолазке, которая выгодно оттеняла его седеющие виски. Он откинулся на спинку, жестикулировал, что-то рассказывал, изображая из себя радушного хозяина. А Кристина устроилась справа от него, на том месте, которое обычно предназначалось почётному гостю или… жене. Она сидела слишком близко. Её стул был практически вплотную к его креслу. На ней было то самое облегающее платье, которое подчеркивало каждый изгиб её, надо отдать должное, ухоженной фигуры.
Одна её рука лежала на столешнице, пальцы с длинным маникюром цвета спелой вишни лениво водили по ножке бокала. Другая — периодически касалась его предплечья, чтобы подчеркнуть какую-то мысль, вскрикнуть «Серёж, ну точно!» или громко рассмеяться, запрокидывая голову и выставляя напоказ длинную шею, украшенную золотой подвеской с бриллиантом.
Каждое такое касание, каждый её взгляд, полный фамильярного обожания, каждый её смех — звонкий, показной, притягивающий внимание, — отзывался во мне вспышкой белого, немого гнева.
Я бесилась. Мне казалось, что по мне ползут мурашки от ярости, а в ушах шумела кровь. Я стояла на пороге зала, и мне хотелось сгрести со стола эту гору еды, эту всю мою тщательно подготовленную «идеальную жизнь», и швырнуть им в лицо. Посмотреть, как икра и соусы заляпают её дорогое платье и его самодовольную ухоженную физиономию.
Ирина, чувствуя, как я вся напряглась, незаметно, но крепко прижала мой локоть к своему боку, напоминая о своём присутствии. Она была моим якорем. В своём простом, но безупречно скроенном чёрном платье, с собранными в строгий узел волосами, она выглядела как грозная, спокойная тень рядом со мной.
Её лицо было непроницаемо, только в уголках губ застыла тонкая, холодная складка презрения. Она не сводила глаз с парочки, и её взгляд был подобен скальпелю, который мысленно уже проводил вскрытие.
По залу сновала моя помощница. Лицо её было сосредоточенным и слегка осунувшимся от суеты. Она ловко подносила новые блюда, убирала пустые тарелки, подливала вино.
Её быстрые, профессиональные взгляды скользили по столу, по гостям, и на мгновение задержались на мне. В её глазах я прочитала не просто вопрос, а тревогу. Она видела. Видела всё. Видела, где сидит Кристина. Видела мою бледность и неподвижность. И в этой простой женщине, работавшей у нас много лет, было больше понимания и сочувствия, чем во всём этом зале «старых друзей».
— Дыши, — прошептала Ирина мне на ухо, её губы почти не шевелились. — Смотри на них. Запоминай. Каждая их улыбка — это гвоздь в крышку их же гроба. Твоя очередь наступит. Но не сейчас. Сейчас ты должна быть сильнее.
Я кивнула, сделав над собой нечеловеческое усилие. Я заставила свои ноги сделать шаг вперёд. Потом ещё один. Я подошла к столу. К месту слева от Сергея, которое сейчас пустовало. Оно казалось таким одиноким, таким проигрышным по сравнению с тем праздником, что творился справа от него.
— Катя, наконец-то! — крикнул кто-то из гостей. — Куда пропала? Садись, выпьем за хозяйку!
Все взгляды на секунду обратились ко мне. В том числе и его. Сергей посмотрел на меня, и в его глазах на долю секунды мелькнуло что-то — не вина, не тревога. Скорее, лёгкое раздражение, как будто я перебила его увлекательный рассказ.
И укоризна: «Где ты шлялась?»
А Кристина, не отводя от него глаз, лишь томно улыбнулась в свой бокал.
И в этот момент я поняла, что вышвырнуть её физически — мало. Слишком мало. Нужно было сделать нечто большее. Нужно было лишить её этого триумфа. И его — этой иллюзии безнаказанности. Но для этого требовалось не бешенство, а холодный, выверенный расчёт. И моя подруга, чьё плечо я чувствовала рядом, была готова стать моим союзником в этой тихой, но беспощадной войне.
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"(не) Развод под Новый год. Загадаю счастье", Лера Корсика ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.