— Пап, только не начинай с порога, ладно? — голос дочери в домофоне был уже злой, как будто она заранее устала. — Открой.
— А чего мне начинать? Я, что ли, вас звал в воскресенье в восемь утра? — буркнул Виктор Семёнович и ткнул кнопку. — Поднимайтесь. И этого своего тоже тащи, раз уж приехали вдвоём.
Он успел только натянуть майку под старый свитер и убрать со стола пепельницу. На кухне пахло вчерашней жареной картошкой, крепким чаем и немного кошачьим лотком, хотя кота не было уже полтора года. Просто такой запах въедается в хрущёвку, как обида в человека: живёшь без него, а он всё равно где-то тут.
Аня вошла первой — в куртке, с растрёпанным хвостом, с тем лицом, которое у неё бывало только в двух случаях: когда температура у сына под сорок и когда она решила больше никого не жалеть. За ней, пригнув голову в дверях, прошёл Игорь. Зять был высокий, сутулый, в темной куртке без понтов, с пакетом из «Пятёрочки». Виктор терпеть его не мог за две вещи: за спокойный голос и за то, что тот почти никогда не оправдывался.
— Опять с продуктами? — Виктор Семёнович глянул на пакет. — Я вам что, социальный проект?
— Там творог, хлеб и таблетки от давления, — сказал Игорь. — Те, которые вы в прошлый раз забыли купить.
— Я ничего не забываю. Я просто не считаю нужным отчитываться.
— Папа, хватит, — резко сказала Аня. — Садись. Разговор не про таблетки.
— А, значит, уже не про моё здоровье. Тогда, наверное, про деньги. Вы же только с ними и приезжаете такими лицами, будто похороны у вас в навигаторе.
Аня не села. Сняла шарф, кинула на стул и уставилась на него в упор.
— Папа, тебе вчера звонили из банка?
— Мне много кто звонит. Сейчас время такое: либо банки, либо мошенники, либо старые дураки, которым скучно. Я трубку не беру.
— Зря не берёшь, — тихо сказал Игорь. — Иногда полезно узнать, что про тебя уже знают чужие люди.
— А ты, я смотрю, прямо философ. Не тянуло тебя в монастырь? Или там тоже ипотеку не одобрили?
Игорь поставил пакет на подоконник и, не отвечая, достал папку. Серую, на резинке. От одного вида этой папки у Виктора Семёновича заныло под ложечкой. Бумажные папки с документами никогда не приносят ничего хорошего. В его жизни такие папки обычно означали: либо увольнение, либо развод, либо очередную проверку, после которой ты месяц ходишь как побитый, хотя вроде ничего и не украл.
— Это что ещё? — спросил он.
— Это не моё, папа. Это твоё, — сказала Аня. — И ты сейчас не будешь орать, не будешь хлопать дверьми и не будешь рассказывать, что мы с Игорем тебя добиваем. Ты просто послушаешь.
— Вот когда вы начинаете так спокойно, значит, сейчас обязательно будет какая-нибудь гадость.
— Будет, — кивнула она. — Но не от нас.
Он сел. Не потому, что испугался. Просто колени с утра ныли на погоду, а стоять под взглядами дочери и зятя было как-то по-дурацки. Игорь вытащил из папки несколько распечаток и положил перед ним.
— Что это? — Виктор Семёнович щурился. — Читай вслух. Мелко.
— Выписка по кредитной карте, — сказал Игорь. — На ваше имя. Задолженность — четыреста восемьдесят шесть тысяч. Просрочка — семьдесят два дня.
— На моё имя? Ты совсем уже? У меня нет никакой кредитной карты. Я этими игрушками не пользуюсь. У меня обычная зарплатная была когда-то, и всё.
— Была, — сказала Аня. — А ещё был личный кабинет, который кто-то на тебя завёл. И ещё был потребительский кредит на шестьсот тысяч. И ещё два микрозайма. Небольших, но очень злых. По сто двадцать и по восемьдесят.
Виктор Семёнович сначала даже не понял. Внутри было не возмущение, а какой-то тупой пустой стук. Как если бы кто-то сказал: «У тебя сгорел балкон», а ты сидишь и пытаешься вспомнить, выключал ли чайник.
— Вы чего несёте? — наконец выдавил он. — У меня нет таких долгов. Я бы знал.
— Нет, — Аня усмехнулась без радости. — Вот в этом и весь фокус. Ты бы знал, если бы сам их брал.
Он перевёл взгляд на зятя. Тот стоял спокойно, даже слишком. В таких людях Виктора всегда бесило одно: у них будто внутри отдельный столб, на который не действуют ни крик, ни хамство, ни семейный позор.
— Ты на что намекаешь? — спросил Виктор Семёнович. — Давай ртом. Не жуй воздух.
— На Костю, — сказала Аня.
На секунду стало так тихо, что слышно было, как в батарее пересыпается вода.
— На кого? — медленно спросил он, хотя прекрасно услышал.
— На Костю, папа. На моего брата. Твоего сына. На человека, про которого ты последние пять лет всем говоришь: «Вот он у меня молодец, не то что некоторые». На него.
— Ты головой ударилась? Костя вчера мне сам звонил. Сказал, что в Казани на объекте, вернётся во вторник.
— Он не в Казани, — сказал Игорь. — Он в Подольске. Снимает квартиру посуточно уже шестой день.
— А ты за ним следишь, что ли? Нормально вообще?
— За ним уже много кто следит, Виктор Семёнович. Банк, МФО, двое частных кредиторов и одна очень нервная женщина, у которой он занял триста тысяч под рассказы про срочную операцию ребёнку знакомых.
— Врёшь.
— Я бы с удовольствием, — сказал Игорь. — Но нет.
Аня села напротив и заговорила уже без пауз, резко, как режут линолеум:
— Папа, Костю уволили ещё в ноябре. Не сокращение, не «сам ушёл», а с треском. Из-за кассового разрыва в отделе и левых денег, которые он перекидывал между счетами, чтобы закрывать старые дыры. До уголовки не дошло только потому, что владелец фирмы не захотел шума и дал ему неделю всё вернуть. Костя не вернул. С тех пор он врал всем. Тебе — что ездит по объектам. Мне — что устроился в логистику. Лене — своей бывшей — что скоро начнёт платить алименты нормально. А на самом деле он сидел в букмекерских приложениях и пытался «отбиться».
— Нет, — сказал Виктор Семёнович уже тише. — Нет. Он не такой дурак.
— Именно такой, — ответила Аня. — И ещё хуже. Потому что дурак хотя бы иногда понимает, что он дурак. А этот до последнего думал, что он гений с чёрной полосой.
— Да с чего вы взяли вообще? Из телефона его залезли? Нормально? Семья, называется.
— Из выписок, — сказал Игорь. — Из СМС на ваш старый номер. Из звонка из банка, который вчера пришёл мне как контактному лицу. Из того, что ваш сын, прежде чем провалиться окончательно, подал заявку на кредит под залог гаража.
— Какого гаража?
— Вашего.
Виктор Семёнович встал так резко, что стул скрипнул по линолеуму.
— Ты сейчас ещё раз это скажи.
— Вашего гаража, — повторил Игорь. — На улице Заводской. Того самого, где стоит ваша «Нива» без аккумулятора и три ящика ржавого инструмента, которые вы никому не даёте выбросить, потому что «ещё пригодятся».
— Не смей так про мой гараж.
— Папа, сядь, — сказала Аня. — Он не издевается. Он тебе жизнь спасает, пока ты тут играешь в обиженного патриарха.
— Какой ещё залог? У него нет документов. Всё у меня.
— Не все, — сказал Игорь. — Техпаспорт он сфотографировал зимой, когда вы просили его помочь с налогами. Помните? Он тогда ещё ворчал, что у вас бардак в папках.
Виктор Семёнович сел обратно. Ему стало нехорошо. Не театрально, не так, чтобы хвататься за сердце. Просто мир вдруг съехал на пару сантиметров вбок, и всё привычное — чайник, шторка, банка с гречкой — стало смотреться чужим.
— Это всё ерунда, — упрямо сказал он. — По фото никто ничего не сделает.
— Уже сделал заявку, — ответил Игорь. — Её пока не одобрили, потому что я успел позвонить и устроить скандал. Но это только одна заявка, которую мы увидели. Сколько было ещё — неизвестно.
— Ты кто такой, чтобы за меня звонить?
— Человек, которому вчера позвонили, потому что ваш сын везде оставлял мой номер. Видимо, считал, что я удобный. Я, видите ли, не ору сразу.
— Конечно, не орёшь. Ты же у нас правильный. Ты у нас всегда сверху стоишь и смотришь, какие вокруг идиоты.
— Папа, прекрати на него бросаться, — Аня стукнула ладонью по столу. — Если бы не Игорь, ты бы сейчас уже слушал не нас, а какого-нибудь мальчика в синем пиджаке, который вежливо объяснял бы тебе, что имущество придётся реализовать.
— Моё имущество никто не тронет.
— Уже почти тронули, — сказала она. — И знаешь, что самое мерзкое? Костя вчера собирался к тебе приехать раньше нас. Он хотел занять у тебя двести тысяч. Сказал бы, что ему срочно нужно закрыть один платёж, иначе всё. А через неделю пришёл бы ещё. Потом ещё. Пока у тебя не остался бы этот стол, кружка с отколотой ручкой и гордое выражение лица.
— Не ври на брата.
— Я не вру. Он сам мне это сказал. В два ночи. Пьяный, вонючий, с этой своей вечной интонацией человека, которого «не поняли». Я его видела, папа. Он не просто влип. Он привык, что за ним всё время кто-то подметает. Сначала мама. Потом ты. Потом я. Потом Игорь. Потом бывшая жена. Потом банки. Он всю жизнь живёт так, будто завтра ему выдадут новую совесть по гарантии.
Виктор Семёнович машинально потянулся к сигаретам, но пачки не было. Аня, конечно, убрала заранее. Она с детства так делала: если уж приходила ругаться, то подготавливала площадку, как сапёр.
— А ты, — повернулся он к Игорю, — что молчишь? Тебе же нравится, когда она на мою семью так едет.
— Это и моя семья тоже, — сказал Игорь. — Хоть вам и неприятно это слышать. И мне не нравится. Мне просто надоело делать вид, что всё как-нибудь само разрулится. Не разрулится. Ваш сын врет профессионально. Не потому, что злодей. Потому что так ему удобнее дышать.
— Ты его всегда терпеть не мог.
— Нет. Я долго пытался относиться к нему нормально. Пока не выяснилось, что он занял у меня сто пятьдесят тысяч на «ремонт машины» и в тот же вечер слил их на ставках. Потом он плакал, клялся, что это последний раз. Потом занял у Ани. Потом у вашей соседки снизу, тёти Вали, под предлогом, что вы попали в больницу. Хотите, я скажу сумму?
— Не надо, — хрипло сказал Виктор Семёнович.
— Надо, — отрезала Аня. — Семьдесят тысяч. И тётя Валя до сих пор уверена, что это ты просил. Потому что Костя сказал: «Папе стыдно, он сам не хочет звонить». Ты понимаешь вообще, до чего он дошёл? Он твоим именем прикрывается, как грязной тряпкой. Ему уже всё равно, кого позорить, лишь бы продержаться до следующего «точно выигрышного экспресса».
Виктор Семёнович смотрел в стол. На клеёнке возле сахарницы была старая прожжённая дырка. Ещё от Лиды, покойной жены. Она когда-то уронила сигарету и так смеялась, будто это не клеёнка, а мелкая пакость против скучной жизни. Он тогда орал, а сейчас бы многое отдал, чтобы снова услышать тот смех и чтобы она сказала ему своим холодным голосом: «Ну что, Витя, доигрался со своим любимым сыночком?»
— Почему вы мне раньше не сказали? — спросил он, не поднимая глаз.
Аня криво усмехнулась.
— Потому что ты бы сделал ровно то, что сейчас. Заорал бы, что мы наговариваем. Потом позвонил бы Косте. Он бы заплакал в трубку, рассказал про заговор бывших, зависть родственников и тяжёлую мужскую долю. И ты бы опять ему поверил.
— Я отец.
— Нет, папа. Ты не отец. Ты его подельник по невменяемой любви. Ты всю жизнь путал поддержку с индульгенцией. Помнишь, когда он на втором курсе вылетел из института? Ты сказал: «С кем не бывает». Когда он разбил чужую машину и убежал, потому что был пьяный? Ты сказал: «Парень испугался». Когда он бросил Лену с ребёнком и три месяца не платил ни рубля? Ты сказал: «У молодых всякое». У молодых, папа, всякое. Но не всё подряд.
— А ты, значит, святая?
— Нет. Я просто устала. Устала быть в этой семье единственным взрослым человеком, которого за это же и ненавидят.
Игорь тихо подвинул к Виктору ещё один лист.
— Это платежи за коммуналку по вашей квартире за последние семь месяцев.
— И что?
— Посмотрите, кто платил.
— Я плачу.
— Нет, — сказал Игорь. — Вы думали, что платит Костя. Он вам так говорил. А платил я. С карты Ани.
Виктор Семёнович поднял голову. Вот это было уже хуже долгов. Долги — это деньги. С ними всё понятно: либо есть, либо нет. А вот когда выясняется, что ты полгода жил в чужой тихой помощи и при этом ходил с выражением независимого человека — это бьёт точно в печень.
— Зачем? — спросил он.
— Потому что в январе вам пришло уведомление о долге, — сказала Аня. — Вы его сунули в ящик под зеркалом и забыли. Костя тогда сказал, что всё закроет через приложение. Ничего он не закрыл. Я увидела бумажку случайно, когда приезжала к тебе после поликлиники. С тех пор мы платили сами.
— И молчали.
— Да. Потому что я ещё надеялась, что Костя одумается и сам всё тебе скажет. Не сказал. На прошлой неделе он попросил у меня фото твоего паспорта якобы для оформления льготы на гараж. Тогда Игорь понял, что пахнет не просто гнилью, а уже уголовщиной.
— Я не взял фото, — сказал Игорь. — И тогда он полез через ваши старые документы, которые когда-то снимал. Я вчера весь день разговаривал с банком, с нотариусом и с одним знакомым юристом. У нас пока есть шанс вытащить вас из этого без продажи имущества. Но только если вы перестанете делать из сына младенца с усами.
— А что делать? — спросил Виктор Семёнович почти шёпотом.
Аня откинулась на спинку стула и впервые за всё время заговорила без злости. Просто устало.
— Во-первых, перестать врать себе. Во-вторых, сегодня же поменять доступы, сим-карту, пароли, всё, до чего Костя мог дотянуться. В-третьих, написать заявление по факту попытки оформить залог без согласия. Я знаю, тебе противно. Мне тоже. Но иначе он не остановится. Ему надо хоть раз удариться не об нас, а об закон.
— На сына? Заявление?
— А он на тебя кредитную заявку — это нормально? — спросила она. — Папа, родство не даёт права лезть тебе в карман и в имущество. И не надо мне этого советского: «своих не сдают». Своих не сдают на проценты, понял? А он тебя уже почти сдал.
Виктор Семёнович молчал так долго, что Игорь налил ему воды без спроса. Это раньше взбесило бы. Сейчас было всё равно.
— Он маленький был, — вдруг сказал Виктор Семёнович. — Знаете, ему лет шесть, наверное. Мы на рынок поехали, и он у прилавка с игрушками встал. Машинку хотел. Я ему сказал: денег нет. А он молча пошёл и в карман себе её сунул. Я увидел. Отвёл в сторону, врезал по руке и заставил вернуть. А продавец тогда говорит: «Надо было не бить, а объяснить». А я ему: «Объяснять буду дома». И ведь объяснял. Долго. Про стыд, про чужое, про мужика… — Он криво усмехнулся. — Видимо, не то объяснял.
— Не это, — тихо сказал Игорь. — Вы ему объясняли, что любой позор можно пережить, если быстро замять. А надо было объяснять, что некоторые вещи не заминаются.
— Очень умный стал, да? — Виктор посмотрел на него без прежней злости, скорее измученно. — Сидишь, рассуждаешь. А сам-то почему терпел это всё? Зачем платил за меня? Зачем вообще сюда таскался, если я тебе так неприятен?
Игорь ответил не сразу.
— Потому что вы неприятны не всегда. Иногда вы просто одинокий упрямый человек, который слишком долго изображал из себя бетонную плиту. И потому что Аня из-за вас не спала бы, даже если бы я запретил. А ещё потому, что ваш внук однажды спросил: «Дедушка правда может остаться без гаража?» И мне стало стыдно, что ребёнок в десять лет понимает про ответственность больше, чем взрослые мужики в этой семье.
Аня коротко выдохнула. Не то смех, не то слёзы.
— И ещё, папа, чтобы ты сейчас не начал любимую песню про квартиру и наследство… — Она полезла в сумку, достала сложенный лист и бросила ему на стол. — Вот. Нотариальный отказ Игоря и мой тоже от любых претензий на твою квартиру. Сделали месяц назад. На всякий случай. Чтобы потом ты не говорил, что мы тебе помогаем из корысти.
Виктор Семёнович развернул лист. Бумага была настоящая, с печатями. Он читал медленно, хотя и так уже всё понял.
— Месяц назад? — спросил он. — То есть вы уже тогда знали?
— Я тогда только догадывалась, — сказала Аня. — Костя начал крутиться вокруг твоих документов ещё зимой. А ты, как назло, всё время повторял: «Не лезьте ко мне, я сам». Ну вот, сам.
Ему стало так горько, что даже привычный сарказм внутри не поднялся. Просто пусто. За окном бабка из соседнего подъезда трясла половик, сверху кто-то сверлил, чайник начал тихо шуметь — обыкновенное воскресенье, ни один кирпич с неба не упал. А ощущение было такое, будто вся его правильная картина мира треснула посередине, и за ней оказалось не что-то высокое, а обычный стыд.
— Он приедет, — сказал Виктор. — Я его сам вызову. Пусть смотрит мне в глаза.
— Не сегодня, — отрезал Игорь. — Сегодня он будет врать. Плакать. Падать на колени, если нужно. Он сейчас не в состоянии ни разговаривать, ни отвечать. Сегодня мы перекрываем ему доступ везде, где можем. Завтра — к юристу. Потом решаем, как разговаривать.
— А если я хочу сегодня?
— Тогда вы всё испортите, — спокойно сказал Игорь. — Потому что он знает, на какие кнопки у вас нажимать. Вы у нас человек вспыльчивый, но не злой. На таких особенно удобно ездить.
Виктор Семёнович хотел огрызнуться, но не стал. Потому что впервые за много лет услышал про себя что-то неприятное и точное одновременно.
— Значит, вы всё уже решили? — спросил он.
— Нет, — сказала Аня. — Мы решили только одно: больше никого не прикрываем. Ни тебя, ни его, ни себя. Хватит этой семейной бухгалтерии, где в одну колонку пишут любовь, а в другую — убытки, и делают вид, что баланс сошёлся.
— Красиво говоришь.
— Это не красиво. Это я у психотерапевта три месяца училась не дохнуть от чувства вины. Дорого, между прочим.
— У психотерапевта? — Виктор невольно фыркнул. — Дожили.
— Да, дожили. И знаешь, что он мне сказал? Что в семьях вроде нашей все страшно боятся предательства, но почему-то предательством считают правду, а не многолетнее враньё. Мне тогда хотелось спорить. А сейчас уже нет.
Виктор Семёнович медленно сложил бумаги обратно в папку.
— Ладно, — сказал он. — Что конкретно делать?
Аня и Игорь переглянулись. Без победы, без торжества. Просто как люди, которые наконец услышали от тяжёлого родственника нормальную фразу.
— Сейчас едем к оператору связи, — сказал Игорь. — Меняем сим-карту. Потом к нотариусу — запрет на регистрационные действия без личного участия. Потом домой, я вам ставлю новый пароль на Госуслуги и на банк. Потом выбрасываем из тумбочки весь этот архив с фотографиями документов в открытом доступе.
— Не выбрасываем, — автоматически возразил Виктор. — Сортируем.
— Хорошо, сортируем, — сказал Игорь. — Я не против ваших ритуалов, пока они не угрожают имуществу.
— И ещё, папа, — Аня наклонилась ближе. — Когда Костя начнёт звонить и рассказывать, что мы все чудовища, ты не слушай его один. Ставь на громкую связь. При нас. Иначе он тебя опять размажет по стенке жалостью.
— Думаешь, я не выдержу?
— Думаю, выдержишь, — сказала она. — Но я больше не хочу проверять.
Он смотрел на дочь и вдруг видел не ту девчонку, которую когда-то отправлял за хлебом, а женщину с жёстким ртом и синими кругами под глазами. И рядом — зятя, которого он семь лет именовал про себя «этот айтишник», хотя тот вообще-то работал не в айти, а занимался снабжением на складе и, как теперь выяснилось, тащил на себе половину их семейного бардака. Просто без афиш.
— Игорь, — сказал Виктор Семёнович. — А ты почему мне раньше не врезал? Я бы на твоём месте давно уже.
Игорь неожиданно усмехнулся.
— Хотел пару раз. Особенно когда вы при ребёнке сказали, что я «не мужик, а приложение к зарплате дочери». Но потом понял, что вам и так жизнь неплохо врезала. Просто вы делали вид, что не чувствуете.
Виктор впервые за утро коротко хмыкнул.
— Ладно. Заслужил.
— Ещё как, — сказала Аня. — И не строй из этого трагедию века. Мы не на кладбище. Мы на кухне. Здесь вообще всё самое гадкое и начинается, и заканчивается.
Она встала, подошла к плите и автоматически выключила чайник. Налила всем воды, а себе — вчерашний холодный чай из графина. Дом тут же стал выглядеть обычным: женщина на кухне, мужчина с бумагами, другой мужчина с растерянным лицом. Но обычность была уже другая. Без этого липкого самообмана, которым годами замазывают трещины.
— Пап, — сказала Аня уже у двери, — ключи от гаража где?
— В прихожей, в синей вазочке.
— Отдашь мне.
— С чего это?
— С того, что до выяснения ты их брату не даёшь. Вообще никому не даёшь. Хочешь обижайся.
Он молча принёс ключи. Тяжёлые, на старом брелоке с облезлым «Спартаком». Аня взяла их и сунула в карман. И тут Виктор Семёнович вдруг понял странную вещь: впервые за много лет ему не хочется вернуть себе контроль любой ценой. Потому что то, что он называл контролем, на деле было просто привычкой не замечать.
Они уже обувались в прихожей, когда зазвонил телефон. На экране высветилось: «Костя».
Все трое посмотрели на экран, как на таракана в супе.
— Громкую, — тихо сказал Игорь.
Виктор кивнул и нажал.
— Пап, привет, — голос сына был бодрый, слишком бодрый. — Ты дома? Я тут, может, заскочу. Надо поговорить. Только не нервничай сразу, ситуация рабочая…
Виктор Семёнович посмотрел на дочь. На зятя. На ключи, которых уже не было у него в руках. И впервые за всё время не почувствовал привычного рывка спасать, выгораживать, понимать.
— Не заскакивай, — сказал он ровно. — И ко мне, и к гаражу, и к моим документам ты теперь подходишь только при свидетелях. Услышал меня?
В трубке повисла тишина. Потом Костя нервно хохотнул.
— Пап, ты чего? Тебе кто-то что-то наговорил? Это всё Анька, да? Игорёк там рядом стоит? Ну конечно. Слушай, они сейчас тебе такого наплетут…
— Уже наплели, — сказал Виктор. — И знаешь, впервые как-то сходится. До рубля. До даты. До моей собственной дурости.
— Пап, давай без театра. Мне реально надо пару дней перекантоваться, потом я всё решу.
— Нет, Костя. Теперь ты сам с собой перекантуешься. А мы — без тебя. И ещё. Не звони тёте Вале. И никому не рассказывай, что я в больнице, при смерти или должен срочно что-то продать. Я пока живой. К сожалению для твоих схем, вполне живой.
Он отключил вызов, не дожидаясь ответа.
В прихожей было тесно, пахло мокрыми ботинками и аптечной мазью для суставов. Аня смотрела на него так, будто не верила, что это сказал он, а не кто-то, ненадолго занявший его лицо.
— Ну что, — Виктор Семёнович тяжело надел куртку. — Поехали менять мою прекрасную самостоятельную жизнь на ваши унизительные правильные действия.
— Это не унизительные действия, — сказал Игорь, открывая дверь. — Это ремонт после пожара.
— Да? — Виктор буркнул и, выходя на лестничную клетку, вдруг усмехнулся уже по-настоящему. — Тогда ладно. Только без этого вашего энтузиазма. Я старый человек. Мне надо, чтобы ремонт был злой, тихий и по делу.
Игорь впервые за всё утро рассмеялся.
А Виктор Семёнович, спускаясь за ними по облезлой лестнице, неожиданно подумал, что, возможно, самым опасным человеком в семье был не тот, кто врал и занимал. И не тот, кто орал. Самым опасным был тот, кто годами называл слепоту любовью. Хорошая новость состояла в том, что даже в его возрасте от такой привычки, похоже, можно начать лечиться.
Конец.