В тот вечер я просто свернула скатерть
Лида вошла первая. Без пакетов, без коробки, даже без той смешной банки солёных огурцов, которую обычно привозила «к мясу».
– Уф, доехали, – выдохнула она и прошла прямо в гостиную, не разуваясь до конца. Один тапок остался лежать боком у порога.
Я смотрела на этот тапок и считала про себя до пяти. Я давно так делаю, когда понимаю, что вечер будет длинный.
За ней втянулся Олег с курткой через плечо. Тёма прошмыгнул сразу в комнату нашего сына, который год назад уехал в Питер и больше не возвращался. Дверь хлопнула мягко, по-подростковому. Куртка Олега осталась висеть на спинке стула в коридоре, с рукавом, болтающимся почти до пола.
Виктор подошёл сзади, тронул меня за локоть.
– Ну что, готова? Голодные они, наверное.
– Голодные, – сказала я и убрала локоть.
На кухне всё стояло как полагается. Курица в духовке. Тёплый салат с фасолью. Хлеб, нарезанный наискосок. Бабушкина скатерть на длинном столе. Скатерть была белая, с тремя ровными квадратами от утюга. Я гладила её час назад и думала, что скоро праздник.
Праздника не было. Был воскресный вечер и пустые руки в прихожей.
Днём звонила Лида. Я держала трубку плечом и резала лук.
– Ань, мы сильно уставшие. Заедем, поужинаем у вас и спать. Ничего не везём, не обижайся.
Я не обиделась. Тогда. Я только подумала: «Прошлый раз тоже не везли. И позапрошлый. И в декабре».
Подумала и забыла. Потому что лук жёг глаза, а на плите свистел чайник, и было ещё убрать в ванной, и заехать за хлебом, и переодеться.
Сейчас, когда они расселись по моей гостиной, я вспомнила всё сразу.
Лида сидела в кресле и листала телефон. Олег устроился у окна, ноги вытянул, носки серые, с маленькой дыркой на большом пальце. Виктор стоял у бара и доставал бокалы. Бокалы он доставал торжественно, как будто это он принимает гостей, а я — обслуживающий персонал, удачно нанятый по случаю.
– Ань, – позвал он, не оборачиваясь, – ты салат на стол ставь, я тут разолью.
– Ань, ставь.
Я поставила.
Сестра мужа подняла глаза от телефона ровно тогда, когда тарелки звякнули.
– О, фасоль! Ты помнишь, я её обожаю.
– Помню.
– Ты молодец, что готовишь. Я вот вообще разучилась. Олег ест на работе, Тёма булки.
Олег у окна хмыкнул так, как хмыкают люди, которым давно не задают вопросов.
Я разложила курицу. Виктор разлил. Сели. Скатерть под локтями была прохладной и чуть пахла лавандой, я кладу мешочки в шкаф.
– За встречу, – сказал Виктор.
– За хозяйку, – подхватила Лида и подмигнула мне.
Я улыбнулась. Я умею улыбаться так, чтобы это считалось ответом.
Ели быстро. Сестра почти не разговаривала с собственным мужем, только с моим. Они вспоминали детство, дачу, какую-то собаку Дика, который кусал почтальона. Виктор смеялся, откидываясь на стуле. Я смотрела на его смех и думала, что давно не видела его таким дома.
– Ань, ещё хлеба, – сказала Лида.
Я встала.
– Ань, вода кончилась.
Я встала.
– Ань, а у тебя варенье то самое, абрикосовое, осталось?
Я встала.
На третьем «Ань» я заметила, что муж даже не смотрит, как я хожу. Он наливал второй бокал и рассказывал про какого-то Серёгу с работы, который «опять отчебучил».
Тёма выглянул из коридора:
– Тёть Ань, а котлеты есть?
– Котлет нет. Курица.
– А я курицу не ем.
Лида махнула на него рукой.
– Ну сделай ему что-нибудь, ты же кудесница.
Кудесница. Слово прилипло к языку, и я его как-то проглотила. Пошла к холодильнику, достала фарш, который замораживала на среду, поставила сковородку. Масло зашипело сразу, ровно, как старательный ученик.
Пока котлеты шипели, я стояла у плиты и смотрела в окно. На стекле отражалась моя кухня. Длинный стол, белая скатерть, спины родственников, моя собственная спина в фартуке. Шесть человек. Один фартук.
Вот тут что-то и щёлкнуло. Не громко. Тихо, как щёлкает кнопка на старом пульте, когда переключаешь канал.
Я вспомнила прошлый Новый год. Сестра мужа приехала с конфетами «Птичье молоко», которые я не люблю. Виктор сказал тогда: «Ну хоть что-то». Я промолчала.
Я вспомнила свой день рождения. Никто из его родни не приехал. Муж подарил духи, которые я не открыла, потому что они пахли её духами.
Я вспомнила, как мама болела. Лида ни разу не позвонила. Виктор сказал коротко: «Сестра занята».
Сковородка зашипела громче. Я перевернула котлету. Жир капнул на конфорку, вспыхнул синим и погас.
– Ань, ну где ты там? – долетело из гостиной.
Я не ответила.
Положила Тёме две котлеты на тарелку, отнесла, поставила. Племянник буркнул «спасибо» в телефон. Лида подняла глаза.
– Ой, как пахнет. А мне сделаешь?
Я посмотрела на неё. Долго. Так долго, что Виктор это заметил и кашлянул.
– Аня?
– Сейчас, – сказала я.
И пошла обратно на кухню.
Котлеты я доделала. Принесла. Поставила. Гостья уже улыбалась телефону, что-то печатала. Тарелку приняла, не поднимая глаз.
– Спасибо, котик.
– Котик.
Я села. Курица на моей тарелке остыла, фасоль слиплась. Я взяла вилку. Опустила. Снова взяла.
Муж разливал третий бокал. Олег молчал. Сестра смеялась в телефон. Тёма вернулся в комнату.
Я смотрела на скатерть.
Скатерть была бабушкина. Бабушка умерла, когда мне было двадцать. Она дала мне её в руки за полгода до смерти и сказала: «Стели только тем, кто стелет тебе». Я тогда не поняла. Думала, она про чай.
Сейчас поняла.
Я положила вилку. Аккуратно, без стука. Встала. Подошла к концу стола. Лида подняла глаза:
– Ты куда?
– Сейчас, – сказала я.
Я взяла её тарелку. Не грубо. Просто взяла. Гостья растерянно держала вилку в воздухе, как будто на вилку могло сесть что-то ценное.
– Что ты делаешь?
– Убираю.
Я взяла тарелку Олега. Он не сказал ничего, только переставил локоть, словно я мыла стол.
Виктор наконец обернулся:
– Ань, ты что? Они же не доели.
– Я знаю.
Я отнесла тарелки на кухню. Поставила в раковину. Вернулась. Взяла солонку, перечницу, хлебницу. Унесла. Вернулась.
Все молчали. Даже телефон у Лиды притих.
Я подошла к скатерти. Взялась за угол. Потянула на себя ровно, как меня учила бабушка, без рывка. Бокал мужа качнулся, он перехватил его рукой. Лида пискнула.
– Аня! – Виктор встал.
Я не остановилась. Сложила скатерть пополам, потом ещё пополам, потом ещё. Получился ровный белый прямоугольник. От него пахло лавандой и куриным жиром.
Я положила его на руку, как кладут спящего ребёнка.
– Спокойной ночи, – сказала я.
И пошла в спальню.
За спиной была тишина. Потом голос Лиды:
– Что это вообще было?
Муж ответил негромко:
– Не обращай внимания. Устала.
Я закрыла дверь. Не на ключ. Просто закрыла.
Скатерть положила на стул. Села на кровать. Сняла фартук, который так и забыла снять. Под ним платье было мятое, в маленькой жирной точке у пояса. Я долго смотрела на эту точку и почему-то думала о том, что не успела покормить кота.
Я не плакала. Я сначала поправила подушку, чтобы собрать лицо.
Потом выключила свет.
Из гостиной доносилось:
– …ну она у тебя странная всё-таки…
– …может, давление…
– …пельмени есть в морозилке?
Я лежала и слушала, как они открывают мой холодильник, ищут мои пельмени, ставят мою кастрюлю. Стук, стук, журчание воды. Холодильник пискнул, дверь не закрыли с первого раза. Виктор бубнил что-то извинительное.
Я закрыла глаза.
И вот что странно. Мне стало легко. Не торжественно, не победно. Именно легко. Как будто из рюкзака за спиной кто-то наконец достал кирпич, который я носила пятнадцать лет и считала, что это позвоночник.
Я уснула быстрее, чем ожидала.
Проснулась в шесть. В квартире пахло пельменями и чужими духами. На кухне горел свет, забыли выключить. В гостиной на диване спала Лида, накрытая моим пледом. Олег храпел в кресле. Тёмы не было, наверное, ушёл в комнату.
Виктор спал рядом, на нашей кровати. Я не заметила, когда он лёг.
Я встала тихо. Прошла на кухню. На столе была гора посуды, пятно от соуса, корка хлеба. Кто-то даже использовал моё хорошее полотенце как подставку под горячее, и теперь на нём расплывалось коричневое пятно. Скатерти на столе не было. Она лежала у меня на стуле в спальне, белая и сложенная.
Я налила воду в чайник. Поставила. Посмотрела в окно.
Во дворе дворник скрёб лопатой по асфальту. Звук был ритмичный, успокаивающий, как метроном на моих уроках музыки.
Муж вошёл на кухню в трусах и футболке, помятый, с подушечной складкой на щеке.
– Ань, – сказал он шёпотом, чтобы не разбудить сестру, – ты вчера зачем так?
Я налила себе чаю. Не ему. Себе.
– Я не «так», – сказала я. – Я устала.
– Так все устают. Они же гости.
– Они не гости. Гости приходят с чем-то. Хоть с конфетами. Хоть с банкой огурцов. Хоть с собой принесённой улыбкой. А они приходят с собой и забирают.
Виктор присел напротив. Посмотрел на меня внимательно. Так он смотрел, когда мы только поженились, и он пытался понять, чем я расстроена, и боялся сделать что-то не то.
Сейчас он не боялся. Он раздражался.
– Аня, ну она же сестра.
– Она твоя сестра.
– И что?
– И то, что я её обслуживаю пятнадцать лет, а ты ни разу не сказал ей «принеси хотя бы хлеб». Ты ни разу не сказал ей «спасибо моей жене». Ты ни разу не убрал за ней тарелку.
Он открыл рот. Закрыл. Потёр щёку.
– Ты раньше не жаловалась.
– Я и сейчас не жалуюсь. Я объясняю.
Он молчал. За дверью заворочалась Лида, что-то пробормотала во сне. Я отпила чай. Чай был горячий, чуть терпкий, без сахара.
– Виктор, – сказала я, – вечером они уедут. И мы поговорим.
– О чём?
– О том, кто в этом доме хозяйка и кто в этом доме гость.
Он смотрел на меня и, кажется, впервые за долгое время видел. По-настоящему. Не как стол, на который ставится тарелка.
– Ты что, уйти хочешь?
– Не знаю, – честно сказала я. – Сначала надо понять, остался ли смысл оставаться.
Он опустил голову. На макушке у него была маленькая лысина, которой я раньше не замечала. Или замечала, но не давала себе об этом думать. Слишком много всего я себе не давала думать. Целая полка таких мыслей, верхняя, до которой не дотянешься без табуретки.
Я допила чай. Встала. Помыла свою чашку. Поставила её отдельно от вчерашней горы, ближе к себе, на сушилку.
Прошла мимо мужа, не задев. Зашла в спальню. Скатерть лежала на стуле, белая, ровная, со складкой посередине.
Я взяла её и положила в шкаф. На самую верхнюю полку. Туда, где обычно лежат вещи, которые ещё пригодятся, но не сегодня.
Закрыла дверцу.
Села на кровать.
И вот тогда, в чужой утренней тишине, в которой кто-то храпел в моём кресле и кто-то спал в моей гостиной, я подумала простую вещь.
Бабушка была права.
Стели только тем, кто стелет тебе.
Скатерть в шкафу полежит. Я её ещё достану. Когда придут те, кто принесёт хоть банку огурцов. Хоть собственную улыбку. Хоть честное «спасибо», сказанное не в телефон, а в глаза.
А пока пусть едят с клеёнки.
Я слышала, как на кухне муж тихо открыл холодильник и так же тихо закрыл. Как звякнула чашка. Как зашумел чайник второй раз.
Он наливал себе сам.
Это уже было что-то.