Музыку Моцарта знает каждый. Как он уходил — почти никто.
Декабрь 1791 года, Вена. Квартира на Раухенштайнгассе — маленькая, тесная. Гений жил в долгах.
На диване лежал худой мужчина тридцати пяти лет. Рядом горели свечи. Его ученик Зюсмайр стоял у двери и не знал, куда деть руки.
Тот, кто промолчал
Жена Констанца вышла из комнаты и остановилась перед учеником.
— Франц, как он?
— Устал, — Зюсмайр отвёл глаза. — Ему нужен покой.
Он видел, что маэстро уже почти не встаёт. Видел, как доктор Клоссет качал головой. Но сказать правду жене — не смог.
Констанца кивнула. Поверила — или сделала вид, что поверила. Вернулась в комнату, села у дивана на пол и взяла мужа за руку.
А Моцарт не врал. Когда пришёл Клоссет, композитор сам попросил:
— Говорите как есть. Я не ребёнок.
Клоссет помолчал. Потёр переносицу. Потом сказал тихо:
— Дела плохи, герр Моцарт. Очень плохи.
— Я знал.
— Мне сообщить фрау Констанце?
— Нет. Пусть поспит хоть одну ночь спокойно.
Клоссет записал что-то в блокнот и ушёл. Вернулся через час — с запиской от высокопоставленного покровителя. Там было про молитвы, про заботу о Констанце и детях.
Моцарт прочитал записку молча. Сложил и положил рядом на подушку.
— Долги запишите, — сказал он Зюсмайру. — Все до последнего крейцера.
— Маэстро, сейчас не время думать о...
— Именно сейчас и время. Ни одного незакрытого долга.
Помолчал.
— И ни на кого не держу зла. Запишите это тоже.
Зюсмайр взял бумагу. Руки дрожали. Моцарт диктовал цифры спокойно и точно. Будто сводил бухгалтерию обычным вторником.
Потом друзья стали приходить и уходить. Кто-то задерживался на минуту, кто-то — на час.
Зашёл Бенедикт Шак, тенор, давний приятель. Принёс ноты. Сел у дивана и стал тихо напевать партию из Реквиема.
Моцарт слушал с закрытыми глазами. Потом открыл.
— Бен, в такте сто двенадцатом — ля-бемоль. Не ля.
Шак засмеялся. Поправился. Моцарт улыбнулся — первый раз за весь день.
Все говорили одно: «Выздоравливай, Вольфганг». Моцарт улыбался каждому. Никому не сказал правду.
Минута, когда всё чуть не кончилось иначе
Ночью боль накрыла так, что Моцарт сжал челюсть и позвал Зюсмайра.
— Оставьте меня одного.
— Маэстро...
— Франц. Пожалуйста.
Зюсмайр вышел. Закрыл дверь. Постоял в коридоре.
Что-то не давало покоя — какая-то интонация в голосе учителя, которой прежде не замечал.
Вернулся раньше, чем просили.
Моцарт лежал с закрытыми глазами. Ничего не объяснил. Но Зюсмайр больше не отходил от него ни на шаг.
Дальше Моцарт стал другим. Тише. Спокойнее.
Как будто решение было принято — не бороться, а ждать.
Боль никуда не делась — он просто перестал её показывать. Те, кто заходил проведать, рассказывали потом: казалось, он лежит и слушает что-то, чего никто больше не слышит.
Констанца легла рядом — прямо на кровать, прижалась к мужу.
— Уйди отдохни, — шепнул он.
— Нет.
— Констанца...
— Нет. Я здесь.
Он замолчал. Пальцы двигались по одеялу, еле-еле. Губы шевелились беззвучно, будто он дирижировал.
Незаконченный Реквием не отпускал.
Ближе к ночи Моцарт позвал ученика. Голос был совсем слабый.
— Допиши Реквием. Не приказ — просьба.
— Маэстро, я не смогу так, как вы...
— Ты слышишь эту музыку, как я. Этого хватит.
Зюсмайр кивнул. Моцарт закрыл глаза.
«Уже»
Рядом сидел Йозеф Дайнер — не врач, не музыкант. Трактирщик из соседней улицы.
Просто человек, который не смог уйти. Держал руку друга и молчал.
Последние слова Моцарта слышал именно он. Потом пересказывал их всю оставшуюся жизнь — одними и теми же словами.
— Я чувствую привкус, — сказал Моцарт. — Вот здесь, на языке.
Дайнер наклонился ближе.
— Привкус чего?
— Уже, — сказал Моцарт.
И больше ничего не сказал.
Констанца вскрикнула — один раз, коротко. И замолчала.
Легла обратно. Прижалась. Два часа лежала так, пока Зюсмайр не увёл её в другую комнату.
Два дня к нему шли люди. Совсем чужие — те, кто просто хотел постоять возле человека, чью музыку знала вся Вена.
Прощание было скромным. Настолько, что это до сих пор не укладывается в голове — ни оркестра, ни речей, ни толпы.
Точное место, где он лежит, до сих пор под вопросом. Общая могила на кладбище Святого Марка — это всё, что осталось от человека, написавшего «Реквием».
Зюсмайр выполнил обещание. Реквием дописали и исполнили.
На премьере плакали люди, которые ничего не знали про последние дни. Просто музыка — и ничего больше.
Есть и другая версия. Некоторые утверждают, что последними словами были не «уже», а целая фраза: «Привкус — я его чувствую на языке, я ощущаю нечто, чего не должно быть». Какая версия точнее — никто не скажет.
Может, обе правда. Просто услышанное разными людьми в разный момент.
Прошло два с лишним века. Музыка не постарела ни на ноту.
А вот слово «уже» — что оно значило? Никто не разобрал. И вряд ли разберёт.
Если вам не страшно заглядывать туда, куда обычно не заглядывают — можно подписаться. Здесь только настоящее.