Умер Владимир Шинкарёв — художник, писатель, один из основателей группы «Митьки», важной для ленинградской и постсоветской художественной сцены конца XX века. Его имя связано не только с живописью, но и с особым культурным мифом «митьков» — ироничным, свободным, подчеркнуто человеческим. Для многих он остался автором книги «Максим и Фёдор», редкого по интонации текста, в котором простота оборачивается почти дзенской точностью. Он принадлежал к поколению художников, переживших слом эпох и сохранивших внутреннюю независимость — без суеты и без желания нравиться. Он умел быть спокойным свидетелем жизни — и, возможно, именно это качество со временем станет самым ценным.
Дмитрий Мишенин написал трогательный некролог:
«Сегодня узнал, что умер художник Владимир Шинкарев. Один из отцов-основателей группы «Митьки», популярной во времена Перестройки.
Мы с Володей не были друзьями и не особо общались. Но волею судеб однажды вместе оказались на одной коллективной выставке в Милане в 2001 году. Жили мы тогда то в одном гостиничном номере, то в одном доме, то в одной квартире – словом, проводили много времени вместе. Вместе завтракали, обедали и ужинали. Вместе давали интервью. Вместе работали на монтаже экспозиции.
Для него это была всего лишь очередная в его творческой биографии выставка. Для меня же – первая в жизни.
Помню, мы решительно не понимали друг друга на протяжении всей той поездки. Абсолютно во всем! Я открывал настежь окна всюду, где мы жили, а Владимир терпеть не мог сквозняки, обвязывался поясом из собачьей шерсти, так как у него побаливала спина и он боялся ее простудить.
Да, мы принадлежали к разным поколениям. Я был младше, он – старше. Но разница в возрасте не мешала мне находить общий язык с ровесниками Владимира или людьми, родившимися до Второй Мировой. Нет, здесь таилось какое-то более глубинное расхождение.
Я помню, как он по приезде в Милан не мог понять, а где, собственно, мои работы, с которыми я участвовал в выставке. И с недоумением смотрел на единственный компакт-диск, довольно дерзко выложенный мной в ответ на его вопрос, когда все мы прибыли из аэропорта. Он тогда проворчал что-то вроде:
«Ну и художники пошли современные! Я тащил на себе кучу своих картин, как навьюченный верблюд, а этот щеголь прилетает налегке! И сейчас с диска – что? –распечатаешь все свои работы и выставишь? Да еще и на металле, мне сказали. Это еще и выглядеть будет модно и красиво! Ну это же несправедливо!»
Меня изрядно позабавила такая его реакция, и я рассмеялся в ответ, уловив совершенно детскую досаду, прозвучавшую в его голосе…
На то время, пока готовилась и открывалась выставка, мы должны были научиться как-то выносить друг друга, так что нам обоим пришлось подстраиваться и с юмором относиться к нашим отличиям. Отправляясь гулять по городу, я разыскивал фирменные магазинчики, чтобы присмотреть там себе какие-то новинки типа пишущих принадлежностей компании Tombow. Или же искал новый фотоальбом своего любимого фотографа Ричарда Керна. А Владимир не желал ничего искать. Его отталкивал мой вещизм, и он говорил:
«Я приехал в Италию не для того, чтобы шататься по магазинам. Уж лучше я чашечку кофе закажу и буду на людей смотреть!»
И действительно, пока я оббегал пол-Милана, подгоняемый жаждой обладания редкими канцелярскими принадлежностями, он неспешно потягивал кофе, пристроившись за столиком кафе на узкой улочке, и с любопытством рассматривал прохожих.
На интервью, которые мы давали журналам типа Marie Claire или местному радио, он занимал позицию настоящего подпольного художника. Жаловался, в общем, на жизнь бедного артиста в постсоветской России. А я напротив, хвастался, натурально как арт-выскочка, открывшимися перспективами в новой России, и тем, что у меня (вот ужас!) – начинающего, но уже богатого художника, есть личный водитель с ретро-мерседесом, а мои картины репродуцируются в глянце и на открытках по всей стране многотысячными тиражами.
В общем, мы были антиподы — и в жизни, и в творчестве.
В результате Владимир специально нарисовал и оставил в подарок итальянскому коллекционеру много живописи: за его подвижничество, щедрое приглашение посетить Милан и организацию выставки русских художников. А я ничего не подарил этому прекрасному человеку, отказав в издательстве своего арт-бука, а потом еще и по-хамски разругался с ним. Я был тогда крайне самовлюбленным и распущенным зазнайкой.
Сейчас я понимаю, что Владимир был взрослый и интеллигентный художник, а я вел себя грубо, нагло и зачастую заносчиво. Спишем это на молодость арт-хулигана. Но мне стыдно теперь за то, каким я был бескомпромиссным и самоуверенным до неприличия. Абсолютно серьезно признаю это. Ведь так глупо думать не об искусстве, а о том, как ты выглядишь и достаточно ли дерзко говоришь. С годами, получив пару-тройку чувствительных затрещин от жизни, я немного исправился.
Я и сам теперь ношу пояс из собачьей шерсти, так как у меня частенько болит спина. И теперь понимаю, что сидеть на стульчике у фонтана в саду Тюильри – куда интереснее, чем слоняться по магазинам. И в интервью тоже могу посетовать на трудную и сложную жизнь современного художника , а не тиражировать пустые инфантильные фантазии, нацепив розовые очки. Я знаю теперь, что традиционная живопись вкуснее любого digital art. Я многое теперь понимаю в человеке по имени Владимир Шинкарев, с которым четверть века назад провел осень в Италии.
И я рад, что успел тогда сказать ему хотя бы одну, но, по-моему, очень важную вещь, которая хоть немного растопила его сердце и слегка расположила ко мне.
Я, помню, тогда одновременно зевал, набегавшись за день, и философствовал вслух.
⁃ Картины я ваши не понимаю, Владимир. Но вот книга «Максим и Фёдор» – это шедевр дзен-буддизма в литературе. Спасибо вам за неё! Зачитывался в юности и был в диком восторге.
И на этих словах Володя, отдыхавший на диване в гостиничном номере, светло улыбнулся мне, пожелал своим мягким и тихим голосом доброй ночи, отвернулся к стене, укрывшись тёплым пледом, и уснул».