В самых недрах Зоны, там, где даже бывалые сталкеры ступают настороженно, притаилось место, о котором перешептываются у костров. Называют его «Клондайком». Не потому, что там легко срубить куш, а потому, что там можно потерять рассудок от богатства, которого нет.
Я — Хмурый, сталкер с закалённым стажем. Я видел, как Зона ломала людей, обращала их в прах или в зверей. Но то, что случилось со мной у «Клондайка», — это нечто иное. Это было медленное, сладкое саморазрушение.
Шли мы втроём: я, Гоголь — юнец, жадный до звона монет, и Седой — наш проводник, старый волк, знавший Зону как свои пять пальцев. Мы искали «Красный цветок» — редчайший и баснословно дорогой диковинный артефакт. Слухи завели нас в забытый карьер, ощетинившийся ржавыми экскаваторами, словно скелетами доисторических исполинов.
Седой замер на краю обрыва, подняв руку.
— Стойте. Тут что-то нечисто.
Воздух стал тягучим, как смола. В ушах разливался тихий, едва уловимый звон, подобный назойливому писку комара. И тогда я увидел его. Внизу, в чернеющем котловане, среди битого бетона и грязи, дрожало слабое, почти призрачное свечение. Десятки артефактов. Они покоились россыпью, как спелые яблоки в забытом саду. Там были и «Медузы», и «Кристаллы», и даже пара «Золотых рыбок». Такого изобилия я не видывал за всю свою жизнь.
Гоголь ахнул и ринулся вперёд.
— Братцы! Да мы же богаты! Это же… это же…
Седой схватил его за шиворот мёртвой хваткой.
— Стой! Это пси-аномалия. «Мираж». Она показывает то, чего ты жаждешь больше всего. Ему — деньги. Тебе… — он взглянул на меня, — тебе, может, иное.
Я не слушал. Я уже сползал вниз по осыпающемуся склону. Аномалия жгла мозг, но не болью, а сладкой истомой. Я вдыхал запах денег, запах новой жизни, свободной от вечного страха и суетной беготни. Артефакты были совсем близко. Я уже видел себя, продающего их Сидоровичу, покупающего дом на Большой земле…
Вдруг звон в ушах усилился. Я обернулся. Гоголь всё же вырвался от Седого и мчался ко мне. Он уже был внизу, тянул руки к «богатству».
И тут я увидел её.
Из-за Гоголя из земли вырос человек. Вернее, его призрак. Это был сам Гоголь. Он висел с петлёй на шее, затянутой на стреле старого крана. Лицо его стало синим, язык вывалился, а глаза… глаза меня были моими. Он смотрел прямо на меня и улыбался мёртвой, жуткой улыбкой.
Я закричал:
— Гоголь! Обернись!
Он не слышал. Он уже держал в руках «Медузу», гладил её шершавую поверхность. А призрак за его спиной начал медленно подниматься вверх, подтягиваясь на верёвке.
Я рванул к нему, но земля ушла из-под ног. Я упал лицом в грязь. Когда я поднял голову, Гоголь висел в петле. Его тело медленно вращалось под ржавой стрелой крана.
Седой оттащил меня оттуда силой. Мы бежали, не оборачиваясь. Я слышал лишь этот проклятый звон и скрип верёвки.
Мы выбрались к костру только к утру. Седой молча налил мне спирта.
— Ты видел то, что она тебе показала? — спросил он тихо.
Я кивнул.
— Она показала мне мою смерть?
Седой горько усмехнулся и протянул мне горсть обычных камней.
— Нет, брат. Она показала тебе твоё желание. А петля… Петля — это плата за то, что ты поверил глазам, а не разуму. «Клондайк» не дарует артефакты. Он дарит тебе твою собственную смерть, искусно завёрнутую в мечту.
С тех пор я обхожу то место стороной. Но иногда по ночам мне всё ещё слышится тот тихий звон и мерещится висящее тело с моим лицом. Зона не прощает жадности. И она не прощает надежды.