В субботу утром Варя сидела у меня на коленях и рисовала открытку тёте Оксане к 9 мая. Тётя Оксана у нас 9 мая всегда плачет: у Коли и у неё отец — ветеран, уже двадцать лет как нет, а она всё равно каждое 9 мая плачет. Варя на открытке нарисовала бабушку-ветерана с гвоздикой, а рядом — красную божью коровку с тремя чёрными точками.
— Мам, а божья коровка — как на коляске, помнишь?
— Помню, Варюш. Помню.
Коляску тётя Оксана подарила Варе на годик, в девятнадцатом. Трёхколёсную, Inglesina, Оксана потом везде говорила — за шестьдесят тысяч. Везде. И брату, и матери, и мне раза три, как будто я забыла. Варя в три года сама приклеила на боковину эту божью коровку — из набора наклеек, который я ей купила в «Детском мире». Наклейка, пока сохла, ползала у неё под пальцами, и Варя её переклеивала раз шесть. Потом решила — пусть тут. И всё. С тех пор — тут.
Коляска с двадцать первого года лежала у моих родителей, в кладовке, на антресоли. Варя выросла. Я её туда и убрала — ну когда-нибудь же пригодится, в семье дети будут.
Варя дорисовала открытку, слезла с коленей, побежала в комнату. Я положила открытку на холодильник сушиться — рядом с её старым рисунком, ещё четырёхлетней давности. На том рисунке фиолетовым фломастером было написано детской рукой: «Спасибо тёте Оксане за коляску». Ниже — сама коляска, три колеса, и большая красная точка на боку. Рисунок держался на магните-помидоре из Анапы. Висел четыре года. Я его уже и не замечала, как чайник или выключатель.
И тут позвонила Оксана.
— Люд, привет. Слушай, я вот по какому делу.
Я сразу поняла — что-то ей надо. Оксана не начинает с «как вы» — она начинает сразу с дела.
— Люд, ну коляску эту, Варину, помнишь? Которая у твоих лежит. Ты бы не могла её нам отдать? Я, понимаешь, в декрете, с финансами у нас с Игорем не очень, Маше сейчас нужна, а новую — ну ты сама понимаешь, сколько это сейчас.
Я стояла с тряпкой в одной руке и с телефоном в другой. Я как раз протирала плинтус в прихожей. Плинтус был с пылью по углам, у меня вечно до него руки не доходят.
— Да, — говорю. — Забирай, конечно. Чего ей там пылиться.
— Ой, Люд, спасибо. Ты настоящая. Я знала, что ты поймёшь.
— Ну а чего, — говорю. — Маша же маленькая.
— Вот именно. Я Игорю так и говорю — Люда поймёт.
Вот это «Люда поймёт» я потом ещё вспомню. Положила трубку. Подумала — ну и хорошо, пусть катает. Коля вышел из комнаты, услышал конец разговора.
— Коляску, что ли, просит?
— Просит.
— Ну и отдайте. Чего она там лежит.
— Я уже сказала, что отдам.
Коля кивнул. Сел на табуретку, стал шнурки завязывать — ему в тот день во вторую смену.
И всё. Так и решилось, за полторы минуты. Вот правда — за полторы минуты. Я даже тряпку из рук не выпустила.
Во вторник мы с Колей поехали к моим. Мама открыла, сразу запричитала — Варю не привезли, как же так. Я говорю — мам, мы на пять минут, за коляской. Папа вздохнул, полез на антресоль. Там у него эта антресоль забита по самое не могу — старый ковёр свёрнутый, сумка с ёлочными игрушками, какие-то коробки с папкиными бумагами ещё с завода. Коляску мы с Колей снимали вдвоём. Она была в большом чёрном пакете, обмотана скотчем сверху, как посылка с почты.
Я пакет не стала разрезать на месте — сказала, дома разберёмся. Но папа всё равно надорвал, показал — мол, смотри, в каком виде отдаёте. Папа у меня такой: не пощупает — не успокоится.
И вот там, через эту дырку в пакете, я и увидела — божью коровку. Красная, три чёрные точки, одна лапка отклеилась и загнулась. Варя её в три года клеила. Сидела тогда прямо на полу, в колготках, пыхтела, язык высунула.
Я хотела её отлепить. Руку протянула. Подумала — ну зачем Маше чужая наклейка, там ведь другой ребёнок поедет.
И не отлепила. Подумала — пусть Маше будет на радость. Божья коровка — она же добрая.
Дура я была в тот момент. Ну вот бестолковая, как есть. Но я тогда этого не понимала.
Коляску погрузили в багажник. Коля отвёз её Оксане прямо в тот же вечер — Оксана живёт на другом конце города, в новом районе, они с Игорем три года назад квартиру взяли. Коля вернулся поздно, сказал — Оксана довольна, Маша спит, Игорь на работе.
— Чай будешь?
— Буду.
Попили чай. Легли. Всё нормально.
На следующий день Оксана написала в мессенджере: «Люд, спасибо огромное. Варенька — умничка, такая открытка красивая, мне Коля показал фото. Целую вас». Варя как раз накануне попросила Колю сфотографировать открытку и послать тёте — саму открытку она хотела отдать 9 мая, на празднике, лично в руки.
Я ответила смайликом. Жёлтая рожица с сердечками. Не знаю почему. Подумала — чего разговаривать, и так всё хорошо.
Десять дней — тишина. Всё как обычно. Я в садике, Коля на заводе, Варя в подготовительной группе — в моей же. Я её вожу утром и забираю вечером. Варя начала считать дни до дня рождения — у неё пятого мая шесть лет. Она каждое утро подходила к календарю на холодильнике и зачёркивала фломастером прошедший день.
— Мам, а велик будет?
— Будет, Варюш. Обязательно будет.
— А с пищалкой?
— Посмотрим.
Я ей обещала велосипед. Маленький, двухколёсный, с боковыми колёсиками. Мы с Колей давно решили — к шести годам. Я ещё зимой отложила на него тринадцать тысяч, лежали у меня в книжке Токаревой, в конверте.
В субботу, дней через десять после того как отдали коляску, я села на диван с телефоном. Открыла приложение — ну, площадка объявлений, где люди всё б/у продают. Решила — посмотрю, вдруг кто велосипед продаёт дешевле нового, поменьше ездил. В магазине Stels стоил двенадцать, но я хотела сравнить. Копейка к копейке.
Ввела «велосипед детский двухколёсный». Полистала. Там какой-то «Орлёнок» советский ещё, ну это не наше. Потом «Форвард» за восемь, но далеко, Ленинский район.
А потом я пролистнула ниже и остановилась.
В ленте рекомендаций — коляска. Inglesina Trilogy. Двадцать пять тысяч. Самовывоз, район — наш, Центральный.
На первом фото — красная божья коровка с тремя точками. Одна лапка загнутая.
Я сидела на диване и смотрела. Не знаю, сколько смотрела. В голове не было ни одной мысли — просто картинка, и всё. Я эту наклейку знаю как родинку на Варином плече.
Варя в комнате что-то строила из конструктора, кричала — мам, смотри, башня. Я ей — сейчас, Варюш, сейчас иду. И сидела, смотрела в экран.
Фотографий было пять. Коляска в разных ракурсах — на паркете, видимо, в Оксаниной квартире. Я этот паркет узнала, серо-коричневый, мы с Колей на новоселье три года назад там чай пили.
В описании: «Коляска трёхколёсная Inglesina Trilogy. Состояние отличное, почти не использовалась, хранилась в сухом месте. Подарок, ребёнку не подошла. Торг уместен при осмотре». Номер внизу — не Оксанин, какой-то другой. Наверное, на Игоря или на кого-то левого.
Сказала «да, забирай» — и вот. Сижу теперь с этим, как дура. Сама же и отдала. Никто меня за язык не тянул.
В понедельник я пошла на работу и в обед, когда дети спали, отвела Зинаиду Николаевну в методический кабинет. Зинаида Николаевна у нас — старшая воспитательница в параллельной группе, ей шестьдесят два, и она всё знает про всех. Я ей рассказала — коротко, без лишнего. Показала объявление.
Зинаида Николаевна надела очки, посмотрела. Потом сняла очки.
— Люд. Ты уверена, что это та самая?
— Зин Николавна, я эту божью коровку узнаю хоть в Африке.
— Ладно. Дай сюда телефон.
— Вы что, сама позвоните?
— А что тут думать. Я сейчас пенсионерка, мне коляска нужна для внучки. У меня, Люд, голос как раз для таких дел.
Я ей дала свой номер продавца. Она звонила со своего — со старенького кнопочного, который она носит «для звонков», у неё ещё смартфон есть, но смартфон она берёт только для фото.
Я села в углу, на низкий детский стульчик — в методическом кабинете у нас стояли детские стульчики, отбракованные. Села и слушала.
Зинаида Николаевна включила громкую связь.
— Алло. Здравствуйте. Это насчёт колясочки, по объявлению.
— Да, слушаю.
Голос Оксанин. Я узнала сразу. У Оксаны специфический голос — чуть в нос, я его из тысячи узнаю.
— А колясочка-то ваша? Или перекуп?
— Нет-нет, моя, не волнуйтесь. Подарок был от родственников, ребёнку не подошла, ортопед не рекомендует. Вот, продаём.
— А-а. А что ж, жалко ведь, такая дорогая.
— Да чего жалко. Ребёнку здоровье дороже. У меня уже другая, новая.
— Ну дай бог, дай бог. А самовывоз откуда?
— Центральный район, улица Пушкина. Подъезжайте, если что, сегодня до семи я дома.
— Я подумаю, перезвоню.
Зинаида Николаевна нажала отбой. Посмотрела на меня поверх очков.
Я сидела на детском стульчике, и у меня стучало в висках. Не в висках даже — где-то за ушами, как будто кто-то там пальцем ритм отбивает.
— Ну что, Людмилочка, — сказала Зинаида Николаевна. — Вот твоя родственница.
— Угу.
— Что будешь делать?
— Не знаю, Зин Николавна.
— А я тебе скажу. Ты мужу покажи. И свекрови покажи. При всех. Вот это самое — экран, картинку, номер. И всё.
— Скандалить я не буду.
— А не надо скандалить. Ты просто покажи.
Я пришла домой, накормила Варю, уложила. Коля пришёл со смены поздно, в одиннадцатом часу. Я ждала его на кухне, грела ему макароны с котлетой.
Села напротив. Дала телефон. Сказала:
— Коль, посмотри.
Он посмотрел. Полистал. Все пять. Зачем-то приблизил пальцами божью коровку. Отдал телефон обратно.
— Ну, Люд. Она продала то, что её. Что тут сделаешь.
— Коль.
— Ну а что. Подарок же. Подарила — значит, её. Не мы же дарили, она дарила.
— Коль, она у нас её забрала две недели назад. Сказала — в декрете, денег нет.
— Ну может, и правда нет. Может, за эти две недели что-то поменялось. Люд, не лезь ты в это, ну вот правда.
Я посидела, посмотрела, как он ест. Он ест всегда одинаково — сначала котлету, до конца, потом уже макароны. За двадцать два года нашей совместной жизни это не менялось ни разу. Хоть часы сверяй.
— В воскресенье к матери поедем?
— Поедем. Я же обещал.
Он кивнул. Доел. Ушёл в ванную.
Я осталась на кухне. Помыла его тарелку. Всё.
В воскресенье мы поехали к свекрови. Татьяна Петровна живёт в хрущёвке на Комсомольской, на третьем этаже, без лифта. Варю мы оставили у моих — мама давно звала, да и я не хотела, чтобы Варя сегодня была там. Сама не знаю почему — не хотела, и всё.
Оксана была уже на месте. В коридоре, прямо у двери, стояла коляска. Новая. Cybex Priam, тёмно-синяя, с высокими колёсами и кожаными ручками. Маша в ней спала — двухмесячная, в розовом комбинезоне, под тоненьким бледно-жёлтым одеяльцем.
Я это одеяльце узнала. Оксана дарила его Варе на выписку из роддома, в восемнадцатом, мы тогда в мае из роддома приехали, и Оксана пришла с этим жёлтым одеялком и коралловым кулончиком для Вари — кулончик до сих пор у Вари в шкатулке лежит.
Теперь одеяло лежало на Маше.
Ну и ладно, подумала. Одеяло она тоже дарила. Всё она дарила. Что ей, своё обратно не забрать.
Я сняла куртку. Варину куртку повесила рядом с Колиной — мы брали Варину розовую весеннюю куртку, я сегодня её взяла не знаю зачем, по привычке, я всегда её с собой ношу в машине. Повесила на крючок.
— Людочка, ну наконец-то. Садитесь, садитесь, всё стынет.
Свекровь засуетилась, потащила нас в кухню. На столе — оливье, курица с картошкой, салат из редьки, солёные огурцы. Оксана уже сидела за столом, со стаканом морса. Муж её, Игорь, сегодня не приехал — у него, сказали, вахта.
Сели. Коля напротив матери, я рядом с Колей, Оксана напротив меня.
— Ну, как Варюша?
— Хорошо, — говорю. — Готовится к дню рождения.
— Ой, уже шесть, с ума сойти. Как время летит.
Оксана улыбалась. Положила себе оливье. Много. С горкой.
Ели. Разговаривали о чём-то — о соседке свекрови, у которой ремонт, о том, что вода опять горячая с запахом, об Игоревой вахте. Коля кивал, подкладывал мне картошку.
Я ела и смотрела на Оксану. Она была — как всегда. В серой кофте, волосы в пучок, серьги жемчужные, которые ей мама дарила на пятидесятилетие. Обычная Оксана. Никакая она не другая. Это я, видимо, другая.
Потом свекровь подала чай. Я свой взяла, но не пила. Достала из кармана кофты телефон. Открыла объявление. Положила экраном вверх на стол, рядом со свекровиной чашкой.
— Татьяна Петровна, посмотрите.
Свекровь наклонилась. Прищурилась — у неё плюс три. Взяла телефон в руки. Смотрела долго. Листала. Долистала до последней, где божья коровка крупно.
Положила телефон обратно. Экраном вниз.
— Это что, — сказала тихо, не глядя ни на кого.
— Это наша коляска, — говорю. — Варина. Её позавчера Оксана выставила на площадке за двадцать пять тысяч.
Стол замолчал. Коля смотрел в свою тарелку. Оксана отпила морс. Поставила стакан.
— Люд, — сказала она спокойно. — Ну ты чего вообще.
— Я ничего. Я факт показываю.
— Какой факт. Моя коляска. Я её в восемнадцатом купила, я её Варе подарила, я её у вас забрала, потому что мне нужна. Не подошла — я её продала. Какие тут факты.
— Ты её забрала две недели назад. Сказала — денег нет.
— Ну, Люд. Ну в декрете у меня деньги не резиновые. Одно пошло, другое пошло. Маше нужна с жёсткой спинкой, ортопед сказал. Эта — мягкая. Я продала, купила, что надо. В чём проблема-то?
— В том, что ты Варе её дарила. На годик.
— Ну и что. Варя на ней давно не катается. Пылилась у твоих родителей, моль бы поела. Я что, не могу своей вещью распорядиться? Ты ж сама мне сказала — забирай. Сама. Я тебя на аркане не тянула.
Это она уже громче. И как-то спокойнее, будто точку ставит.
Свекровь сидела, сложив руки на коленях. Смотрела в сахарницу.
— Оксаночка, — сказала она негромко. — Ну может, надо было спросить у Людочки.
— Мам. Я не обязана спрашивать. Я подарила — я решила. Это моё.
И вот тут она сказала. Посмотрела на меня через стол, прямо:
— Люд, я в своём праве. Подарила я, решаю я.
Я кивнула. Ничего не ответила. А чего отвечать. Сама ведь сказала — забирай. Полторы минуты, плинтус, тряпка. Сама.
Коля положил вилку.
— Люд. Ну давай не сейчас. Давай потом.
— Коль. Я ничего не говорю. Я ем.
Я взяла ещё кусочек курицы. Прожевала. Проглотила. Попила чай. Встала. Сказала:
— Спасибо, Татьяна Петровна. Всё очень вкусно.
Свекровь кивнула, не поднимая глаз.
Я вышла из кухни в коридор. Там, у двери, стояла Cybex Priam с Машей. Маша спала под жёлтым одеяльцем. Я постояла секунду, посмотрела на неё — двухмесячный человечек, спит и не знает ни про что. Маленькая. Ни при чём.
Рядом с коляской, на низком стульчике свекрови — свекровь на него ставила сумки, когда приходила с рынка, — лежала Машина сумка-пеленальник.
Я подошла к вешалке. К Вариной розовой куртке. Полезла в правый карман — там всегда у Вари салфетки, конфетная обёртка, какая-нибудь бумажка. Нащупала. Вытащила.
Открытка. Та самая, с бабушкой-ветераном и божьей коровкой. «Дорогой тёте Оксане от Вари, с 9 мая». Варя её сложила пополам, чтобы в карман влезла. Края чуть помялись, угол загнулся внутрь.
Я её развернула. Посмотрела. Уголок не распрямился, так и остался заломленный.
Порвала пополам. По сгибу хотела аккуратно, а получилось чуть криво — одна половинка с лишним зубчиком.
Положила две половинки на стульчик свекрови — рядом с жёлтым одеяльцем Маши, которое свисало с ручки коляски на стульчик. Одна половинка съехала, я её пальцем подвинула обратно.
Надела свою куртку. Застегнула. Молния сверху не сразу пошла, дёрнула.
Заглянула в кухню.
— Коль. Я домой. К Варе.
— Люд, подожди. Я с тобой.
— Нет. Ты оставайся. Доедай.
— Люд...
— Коль. Я сказала.
Он не встал. Свекровь не встала. Оксана не встала.
Я вышла. Закрыла дверь. Спустилась по лестнице — три этажа, стены окрашены в салатовый, перила деревянные, со щербинками. На втором этаже кошка выбежала из-за мусоропровода, я чуть не наступила.
Вышла на улицу. Села в маршрутку. Приехала к своим. Забрала Варю. Повезла её домой.
— Мам, а где папа?
— Папа у бабушки остался. Они там ещё разговаривают.
— А когда придёт?
— Скоро, Варюш. Скоро.
Варя сидела у меня на коленях в маршрутке и смотрела в стекло. Считала красные машины. Насчитала семь. Я её обняла.
Дома я её накормила. Рыбные палочки с пюре. Потом она села за свои раскраски.
Я пошла на кухню. Подошла к холодильнику.
Магнит-помидор из Анапы. Под ним — её рисунок. Четырёхлетней давности. Фиолетовым по альбомному листу: «Спасибо тёте Оксане за коляску». Три колеса. Большая красная точка на боку.
Я сняла магнит. Положила его на столешницу. Магнит стукнул, покатился, я придержала ладонью.
Рисунок взяла в руки. Посмотрела. Сложила пополам. Ещё пополам. Получился маленький квадратик, в ладошку. Бумага старая, на сгибе белая полоска, чуть не порвалась.
Подошла к мусорному ведру. Открыла крышку. Сверху лежали очистки от картошки — я сегодня утром чистила на ужин. Отодвинула очистки рукой в сторону, засунула квадратик на самое дно, под пакетик от молока. Сверху обратно положила очистки. Одна картофельная шкурка упала мимо, на пол, прилипла. Подняла, бросила обратно. Крышку закрыла.
Помыла руки. Вытерла полотенцем. Полотенце сырое, вытерла о халат.
Вернулась в комнату к Варе. Села рядом, посмотрела, как она раскрашивает единорога. Единорог был зелёный, грива — жёлтая, копыта — красные.
— Мам, а мне велик к дню рождения купят?
— Купят, Варюш. Обязательно.
— А какой?
— Красивый. Увидишь.
Коля пришёл около десяти. Ничего не сказал. Разделся, прошёл на кухню, поставил чайник. Я сидела на диване, смотрела какую-то передачу про ремонт, звук был приглушён.
Он постоял на кухне. Вернулся в комнату. Сел рядом.
— Люд.
— А.
— Ты это. Ну.
— Коль. Не надо сейчас.
Он кивнул. Посидел. Ушёл спать.
Я досмотрела передачу. Там клеили обои на кухне, бежевые в мелкий цветочек.
На следующий день, в понедельник, после работы я зашла в магазин «Велосипеды и всё для них» на Ленина. Там стоял Stels — розовый, с белыми боковыми колёсиками, с корзинкой впереди, с пищащим клаксоном в виде утки. Двенадцать тысяч. Я достала из сумки конверт — из книжки Токаревой, я его утром переложила в сумку. Отсчитала двенадцать бумажек по тысяче. Одна была мятая, разгладила на прилавке ладонью.
— Вам чек?
— Дайте.
Продавец погрузил велосипед в коробку. Коробка была высокая, почти до моего подбородка. Я её несла по улице в обнимку, до маршрутки. Люди оборачивались. Одна бабушка сказала — какая счастливая девочка будет.
Я довезла коробку до дома. Спрятала у соседки, у Надежды Ивановны, в прихожей. Договорилась, что до пятого мая — у неё.
Пятого мая Варя проснулась и сразу побежала в коридор смотреть, что под столиком. А мы с Колей в ночь занесли велосипед. Он стоял там — розовый, с уткой.
Варя сначала замерла. Потом завизжала. Потом села на пол и стала гладить клаксон-утку.
— Мам, папа, спасибо. Спасибо-спасибо-спасибо!
Коля стоял в дверном проёме в трениках. Смотрел на Варю. Посмотрел на меня.
Я ему не ответила взглядом. Пошла на кухню ставить чайник.
Оксана Варю с днём рождения не поздравила. И на открытку — ту самую, которая лежала у меня в сумке в двух половинках, я их домой привезла и положила в ящик стола, — ответа, конечно, не было. А я и не ждала. Вру. Ждала немножко.
Девятого мая мы с Варей и Колей ходили на парад. Варя несла маленький флажок. На обратном пути зашли в магазин, я купила ей мороженое.
Божью коровку с коляски я больше не видела. И Оксану — месяц уже как. Коля с ней созванивается иногда, когда меня нет дома, я знаю. Пусть созванивается. Он ей брат. Это я ей никто, оказывается.
Велосипед Варя катала каждый день. Уже научилась без боковых колёсиков — Коля ей снял их через две недели. Варя падала раз пять, коленку разбила. Ничего.
Рисунок про тётю Оксану лежит в ведре под очистками. Точнее, его там уже нет — я мусор каждые три дня выношу.
На холодильнике теперь, на магните-помидоре, Варин новый рисунок. Она на нём себя нарисовала на велосипеде. Велосипед розовый. Колёс два. Клаксон-утка жёлтая. Сама Варя — с косичками, в платье, улыбается до ушей.
И всё.