В пятницу, в полвосьмого, я зашла в аптеку у поликлиники. Ту, что за углом, где фармацевт Лида знает меня в лицо уже лет десять.
— Вер, тебе как обычно?
— Нет, Лид. Сегодня «Предуктал МВ». Отцу на курс.
Она посмотрела на меня поверх очков. Ничего не сказала. Ушла за перегородку, принесла коробку.
— Пачка на курс — восемнадцать шестьсот.
Я приложила карту. Терминал пискнул. Лида распечатала чек, согнула пополам, протянула.
— Вам чек нужен?
— Да, давайте.
Я положила его в боковое отделение сумочки, куда складываю только аптечные. Про себя называю это отделение «отцово». Там у меня чеков за шесть лет. Шесть лет, Вера. Шесть.
Вышла на улицу. Апрель, асфальт ещё серый после зимы, вдоль газона — обёртки, окурки, мусор, который подтаял из-под снега. До дома пятнадцать минут. Я шла и считала в голове: восемьдесят шесть на карте. Путёвка — девяносто четыре. Восемь не хватает. И вот эти восемнадцать шестьсот я только что сняла не с «санаторской», а с основной. Значит, с основной уйдёт квартплата, и «санаторских» восемьдесят шесть придётся подвинуть. Подвинуть — это перевести пять тысяч туда-сюда. Пять тысяч из моего Пятигорска.
Я это просчитала метров за двести. На автомате. Таблица у меня в голове крутится, я её лет с сорока веду.
Две колонки всегда. Слева — что нужно родителям на этой неделе: тест-полоски, батарейка к глюкометру, таблетки от давления, сердечные. Справа — что моё: продукты, квартплата, бензин Серёже, если попросит, и этот дурацкий санаторий, про который я второй год думаю и второй год не еду. Правая колонка всегда короче. Всегда.
Серёжа сидел у телевизора, смотрел какой-то матч. «Газель» у него с четверга в гараже, в субботу рейс на Волгоград. Не переодевался ещё, сидел в клетчатой рабочей рубашке, в носках.
— Купила?
— Купила.
— Сколько?
— Восемнадцать с хвостиком.
Кивнул. Не стал расспрашивать. Он вообще никогда не лезет. Двадцать восемь лет вместе — двадцать восемь лет одна и та же фраза: «Делай как тебе надо, я не лезу». Иногда меня это спасало. Иногда бесило до звона в ушах.
Поставила чайник, разогрела котлеты с картошкой, съела стоя у плиты. Коробку «Предуктала» сунула в пакет, чтобы завтра отвезти. Чек — в сумочку.
Спала плохо. Снилось, что забываю в аптеке карту и возвращаюсь, а аптека уже закрыта.
*
В субботу утром я зашла в приложение банка. На «санаторской» — восемьдесят шесть ровно. Я года два туда капала по две, по три, иногда по пять. Никому не говорила. Даже Серёже. Он знал, что я «что-то откладываю», но на что — нет. Я и сама иногда забывала, на что.
Перевела пять тысяч на основную. Нажала «подтвердить». На «санаторской» стало восемьдесят одна. Посидела, посмотрела на эту цифру. Восемьдесят одна. До путёвки теперь не восемь не хватает, а тринадцать. До мая — три недели. Подработок у меня на три недели столько не наберётся. Значит, или в июне, или никак.
Закрыла приложение, положила телефон экраном вниз. Посидела ещё. Встала, вытерла плиту, хотя плита была чистая. Не люблю, когда руки пустые, а в голове всё это крутится.
Серёжа в это время уже грел «Газель» во дворе. В одиннадцать ушёл на рейс. Вернётся во вторник вечером.
*
Воскресенье. Обед у родителей.
Я принесла пакет: «Предуктал МВ», «Кардиомагнил», «Леводопу» матери, ещё мелочёвка по списку. Всё выложила на холодильник. Мама стояла рядом, держалась за стол — её в последнее время шатает, когда долго на ногах. Ничего не сказала. Кивнула. Сложила коробки на свою полку над мойкой, где всегда лежат лекарства.
Отец в комнате, в кресле, в рубашке и жилетке, как всегда по воскресеньям. После инсульта стал медленнее, но к обеду одевается.
— Верочка пришла, — сказал он. Улыбнулся половиной лица.
Я поцеловала его в висок. От него пахло старым кремом для бритья и чуть-чуть аптекой.
К двенадцати я уже помогала маме с салатом, протёрла стол, поменяла отцу подушку под поясницу — он в кресле сидит криво, правую сторону заваливает. Мама шла из комнаты в кухню маленькими шажками, держалась то за стену, то за косяк. Я ей сто раз говорила — мам, сядь, я сама. Не садится. Ей важно быть на ногах, когда в доме гости. Даже если гости — я и Витя.
В час подъехал Витя. Я услышала, как он припарковался у подъезда — там всегда ругань из-за мест, а он как-то умеет пролезть. Поднялся: в куртке, румяный, с пакетом из своего магазина — кура-гриль, хлеб, бутылка лимонада детям. Дети не приехали, остались со Светкой у её матери, но пакет он всё равно собрал. Он вообще любит эти пакеты.
— Здорово, сеструх. Мам, пап.
Обнял отца. Маму чмокнул в щёку. Мне — хлопок по плечу. Как грузчику.
— Видела, на чём я приехал?
— Нет, Вить.
— Ну ты даёшь. Спустись после обеда, покажу. «Веста», SW-кросс. Белая.
— Новая?
— Новая. Вчера забрал из салона. Светке. Ей давно надо было.
Отец в кресле повернулся:
— В кредит, сынок?
— В кредит, бать. На пять лет. Ежемесячно нормально, тянем.
— Молодец. Машина семье нужна.
Сели за стол. Мама сделала картошку с тушёнкой, оливье, холодец — простой, домашний, в пластиковом контейнере из-под творога. Отец ел медленно, правой рукой, левая лежала на скатерти.
Я посмотрела на маму. Она слушала отца. Лицо ровное, чуть усталое. Ни одна мышца не дрогнула, когда он сказал про машину. Как будто и нет никакого кредита в миллион триста пятьдесят.
Витя говорил за всех. Как всегда. Про магазин, про второй магазин, который открыл в двадцать втором и который «пока не очень, но пойдёт», про поставщиков, про то, что «сетевые душат». Я слушала вполуха. Я в воскресенье всегда слушаю вполуха и параллельно считаю, что докупить на неделе. В этот раз — тест-полоски отцу, мама говорила, заканчиваются.
Между супом и вторым Витя посмотрел на меня через стол.
— Сеструх. Выручишь до четверга?
— Чем?
— Полтинником. В магазин товар закинуть, поставщик прижал. В четверг с выручки закрою.
Я положила вилку.
— Подумаю.
— Ну подумай, подумай. Ты же у нас железная.
Отец, не поднимая глаз от тарелки:
— Витенька у нас добытчик.
Сказал ровно, как всегда говорит про сына. Без нажима. Просто как факт. Как «сегодня воскресенье».
У меня внутри ничего не оборвалось. Ничего не ухнуло. Я просто очень отчётливо почувствовала правый бок сумочки, где лежал чек на восемнадцать шестьсот. Сумочка висела на спинке моего стула. Чек там был сложен пополам. Я его, кажется, даже через ткань чувствовала. Хотя это уже, конечно, я себе насочиняла.
Мама смотрела в тарелку. У неё в тарелке — кусок холодца и две картошки, она их не трогала.
— Пап, — сказала я. — Тебе ещё холодца?
— Положи, дочка. Положи.
Я положила.
*
Посуду мы мыли с мамой вдвоём. Витя вышел «на пять минут позвонить» и не вернулся — я слышала, как он внизу с кем-то говорил, громко смеялся. Отец задремал в кресле.
Мама мыла, я вытирала. Руки у неё трясёт от Паркинсона, не сильно, но тарелку держит неуверенно. Я стояла близко, чтобы подхватить. На ней был старый ситцевый халат, тот, в котором ходит лет пятнадцать — синий, с мелкими цветочками, на локтях протёрся. Я давно собиралась купить ей новый. Всё собиралась. То забывала, то не могла угадать — она ни в чём не просит, а я уже и не знаю, что ей нравится. Вот мать — а не знаю.
Она вымыла последнюю тарелку, закрыла кран. Вытерла руки полотенцем. Потом, не глядя на меня, полезла на верхнюю полку, куда ей тяжело тянуться. Сняла жестяную банку. Синюю, из-под «Юбилейного». Такие раньше продавались — круглая, с выдавленным узором по краю, с крышкой, которая снимается с усилием.
Поставила на стол передо мной.
— Вера.
— Что, мам?
— Я складывала. На всякий случай.
Я открыла крышку. Чеки. Плотно, комом, до самого верха. Некоторые старые, бледные, термобумага выцвела. Некоторые свежие, ещё чёткие. Я взяла один наугад. Апрель две тысячи двадцатого. «Эналаприл», «Диабетон», ещё что-то. Сумма — две триста сорок.
— Давно складываешь?
— С двадцатого. Как ты сказала, что будешь сама.
Я молча закрыла крышку.
— Мам, я заберу?
— Забери.
Я сложила банку в пакет, сверху пристроила пустую упаковку от сока, чтобы не было видно. Сама не знаю зачем. Как будто стеснялась.
Вернулась в комнату. Отец дремал. Витя так и не поднялся. Я поцеловала маму в щёку, погладила по плечу — плечо худое, рукав халата висел. Вышла.
У подъезда стояла белая «Веста». Я прошла мимо, не глядя. Ну, то есть как не глядя. Глянула, конечно. И дальше пошла.
*
Домой добиралась на маршрутке. Банку держала в пакете на коленях. Пакет — обычный, из «Пятёрочки», с ручками. Дурацкий какой-то пакет для такой банки.
Серёжи дома не было — в рейсе. Я разулась, прошла на кухню, поставила пакет на стул. Достала банку. Села.
Долго не открывала. Сидела, смотрела на крышку. На крышке — выдавленный орнамент, как на старых конфетных коробках, такая выпуклая решёточка.
Потом открыла. Высыпала всё на стол. Вышла горка — плотная, с комочками, с какими-то резинками, с двумя ценниками, которые туда попали случайно.
Начала раскладывать по годам. Годы на чеках печатаются сверху, мелким шрифтом, но видно.
Двадцатый — отдельно. Двадцать первый — отдельно. И так до двадцать пятого.
Пошла за ноутбуком. Это Андрея ноутбук, сын мне его два года назад отдал, когда купил новый. Открыла Excel. Колонки: дата, препарат, сумма.
Вбивала чек за чеком. Иногда сумма неразборчива — тогда шла к плите, включала верхний свет, подносила поближе. Термобумага выцветает, особенно если лежала у плиты. У мамы, видимо, часть лежала именно там.
Серёжа позвонил в одиннадцать, сказал, что доехал, стоит в Волгограде, ложится спать.
— Ты как?
— Нормально. Считаю.
— Что считаешь?
— Потом.
— Ладно.
Не стал допытываться.
К полуночи я отложила бумажки, которые не про родителей: два моих чека — обезболивающее для Серёжи, когда он осенью потянул спину, и капли в нос для меня. Отодвинула в сторону. Ещё в банке оказался клочок от рецепта за четырнадцатый год — старый, пожелтевший, с маминой фамилией, что-то от давления. Его тоже отложила. Рука сначала хотела выкинуть — не выкинула. Положила обратно, под крышку. Мамин клочок. Пусть лежит.
В начале второго ночи вывела итоги.
Двадцатый — сорок семь двести. Двадцать первый — пятьдесят восемь сто сорок. Двадцать второй — семьдесят одна шестьсот. Двадцать третий — восемьдесят две четыреста восемьдесят. Двадцать четвёртый — восемьдесят девять сто. Январь-апрель двадцать пятого — шестьдесят пять двести.
Сумма: четыреста тринадцать семьсот двадцать. Я перепроверила. Сошлось на четыреста двенадцать, если выкинуть две позиции, где было не разобрать и я поставила ноль. Пусть будет четыреста двенадцать тысяч.
Четыреста двенадцать тысяч за шесть лет. Я эту цифру произнесла вслух. На кухне. Сама себе. Как идиотка.
Потом сидела и вспоминала двадцатый. Весной у отца только-только поставили диабет, а у Вити в магазине были проблемы с поставками — ковид, закрытия, ничего не возили. Я приехала к ним с Серёжей, Витя был серый, нервный, Светка ходила с Соней на руках. И я сказала. Я это помню дословно, потому что повторяла потом в голове много раз. Я сказала:
— Вить, не переживай. Я возьму аптеку на себя. У тебя детки.
Витя тогда обнял. Сказал: «Сеструх, ты золото».
Я тогда была собой довольна. Прямо аж собой довольна. Золото она, видите ли.
Сейчас, в половине второго ночи, на кухне, я смотрела на колонки в Excel и понимала: это я сама. Это не он меня затянул. Это я его в двадцатом вытолкнула. А он просто — не возражал. Чего ж возражать, когда сестра сама лезет.
Легче от этого не стало. Даже наоборот.
Я сложила чеки обратно в банку. По годам, аккуратными пачками, перетянула каждую резинкой из ящика. Получилось шесть пачек. Уложила столбиком, банку закрыла.
Excel сохранила. Назвала файл «аптека».
Легла в три. Уснула в пять.
*
Понедельник, утро. В мессенджере — сообщение. От Вити. В общий семейный чат он не пишет, в личку — редко.
— Сестрёнка, переведи пятьдесят тысяч. В четверг верну. Честно.
Сестрёнка. Вот прямо — сестрёнка. Я его так с девяностых не слышала.
Прочитала и не ответила. В восемь у меня смена — уколы, капельницы, забор крови, обычный процедурный день. Поликлиника старая, кабинет маленький, пациенты идут впритык. Работала, как обычно. Руки делали своё. Голова — в другом месте.
В обед зашла в столовую, взяла чай и булку, села в углу. Достала телефон. Сообщение висело непрочитанным с моей стороны — я специально не открыла, чтобы у него не стояла галочка. Пусть ждёт.
К пяти пришло второе.
— Ну что ты, Вер. Или жалко, что ли?
Я смотрела на эту фразу минуты три. Жалко, что ли. Не «прости, я понял, не срочно». Не «давай по-другому». А «жалко, что ли» — как будто я уже давно должна, а тут ещё жмусь.
Закрыла приложение. Вернулась в кабинет. Поставила ещё пять уколов. Одной бабушке — мимо вены с первого раза, второй раз попала. Извинилась. Бабушка сказала: «Ничего, доча, бывает». Мне от этого «доча» чуть не стало совсем.
Вечером, дома, села и начала набирать текст. На телефон. Длинный. Построчно. Как отчёт.
Не отправила. Сохранила в черновиках. Поняла, что хочу переписать.
*
Вторник. Смена с восьми.
Перед работой заскочила в аптеку — не к Лиде, а в дежурную у автобусной остановки. Купила отцу тест-полоски, пятьдесят штук, тысяча сто восемьдесят. Чек взяла. Положила в сумочку, в то же отделение. Подумала: интересно, это теперь последний туда ляжет или нет. Сама себе не ответила.
В процедурной сегодня двадцать два человека. Бабушки с направлениями, пара детей с мамами, мужик после операции на сосудах — ему через день. Я работала руками, а в голове крутила формулировки.
Между капельницами, когда пациент лежит, а я сижу рядом, — открывала заметки и дописывала.
Получилось так.
«Хочу сказать ровно один раз. С двадцатого года по апрель двадцать пятого я покупала лекарства маме и папе. У меня есть все чеки. Их собирала мама, в банке из-под „Юбилейного“. Я разобрала.
Двадцатый — 47 200. Двадцать первый — 58 140. Двадцать второй — 71 600. Двадцать третий — 82 480 (инсульт, добавились сердечные). Двадцать четвёртый — 89 100. Январь-апрель двадцать пятого — 65 200.
Итого — 412 тысяч рублей.
Это не упрёк. Это факт.
С этой недели я покупаю только то, что куплю сама и по своему решению. Предуктал отцу на текущий курс я уже купила, 18 600, чек у меня.
Витя, если ты хочешь участвовать — половина, 206 тысяч, по графику до конца года, по 26 тысяч в месяц. Реквизиты ниже. Если не хочешь — тогда с мая аптеку на родителей распределяем как-то иначе. Решайте с мамой и папой.
На 50 тысяч, которые ты просил, я не переведу. Не потому что жалко. Потому что не могу больше быть кассой.
На этом из чата выхожу.»
Перечитала три раза. Убрала одно «прости». Добавила реквизиты своей карты. Сфотографировала банку — как она стоит у меня на столе, с крышкой, с орнаментом. Фото вышло так себе, блик от лампы, но видно, что банка.
В семь вечера, после смены, отправила в общий семейный чат. Сначала текст. Потом фото. Потом нажала «выйти из группы».
Телефон положила экраном вниз.
Пошла в душ.
Когда вышла, на телефоне было восемь уведомлений. От Светки — четыре. Одно прочитала, остальные закрыла.
— Вера, ты чего устроила. Мы ж не в деньгах измеряем.
Ага, не в деньгах. А в чём тогда. В «Вестах», что ли.
От Вити — три. Не открывала. От мамы — одно.
— Верочка, что такое? Папа не понял.
Маме написала в личку, отдельно:
— Мам. Банка у меня. Чеки у меня. Лекарства на эту неделю куплю, как обычно. Дальше вы с Витей решите сами. Я тебя люблю.
Нажала «отправить». Телефон снова экраном вниз.
Серёжа приехал из Волгограда в половине десятого. Поел котлет, которые я разогрела. Я рассказала коротко. Он слушал, не перебивал. В конце сказал:
— Вер. Ну и правильно.
Больше ничего не добавил. Пошёл в душ.
Я сидела на кухне одна. Банка стояла на столе.
*
Среда.
В десять утра позвонила мама. Я была дома — смена вечерняя.
— Вера.
— Да, мам.
Она заплакала сразу. Я услышала, как она сморкается в платок, как отец на фоне говорит: «Галя, Галя, не реви».
— Вера, ну как ты так. Ну ты же наша старшая. Мы же семья.
— Мам.
— Он же не со зла. У него дети, магазин, кредит этот за машину.
— Мам, я всё это знаю.
— Ну и зачем тогда в чат, зачем всем. Можно же было тихо.
— Тихо было шесть лет, мам.
Она замолчала. Только сопела в трубку.
— Мам, я тебя люблю. Я не отказываюсь от вас. Лекарства на эту неделю куплю. И на следующую, если надо. Просто я больше не кассир в нашей семье. Это другое.
— Какой ещё кассир.
— Такой, мам.
Она долго молчала. Потом сказала:
— Банку ты забрала.
— Забрала.
— Ну хорошо. Ну ладно.
И повесила трубку. Не попрощалась.
Я постояла с телефоном в руке. Потом налила себе воды из-под крана, выпила. Вода была тёплая, не успела остыть.
Минут через двадцать позвонил Андрей. Сын. Он из соседнего города, у него своя семья, маленькая дочка.
— Мам.
— Да, сынок.
— Я видел. Света мне переслала, не спрашивай как.
— И что?
— Мам, правильно. Держись. Я давно тебе говорил. Помнишь, в прошлом году?
— Помню.
— По лекарствам бабушке и деду я подключусь. Ты только скажи — что, сколько. Мы с Катей потянем долю. Папа и бабушка ни при чём не останутся.
У меня что-то в груди сжалось. Не от жалости к себе — от другого. От того, что он это сам сказал, без моей подсказки.
— Спасибо, Андрюш.
— Не за что. Ты только больше не тащи одна. Обещай.
— Обещаю.
— И дяде Вите не отвечай пока. Пусть посидит.
— Не отвечаю.
— Ну вот и не отвечай.
Положили трубку.
Я пошла на кухню. Банка всё ещё стояла на столе — я её со вчерашнего вечера так и не убрала.
*
Вечер среды.
Серёжа ушёл в гараж — что-то там с фарой у «Газели». Я осталась одна.
Достала из сумочки чек. Тот самый, за пятницу. «Предуктал МВ», восемнадцать шестьсот. Термобумага мягкая, чуть заломленная пополам.
Положила на стол рядом с банкой.
Сняла крышку. Внутри — шесть пачек, перетянутых резинками. Не трогала их.
Взяла чек. Разорвала пополам. Потом каждую половинку — ещё пополам. Получилось четыре куска.
Сложила в ладонь. Опустила в банку, сверху, на пачки.
Закрыла крышку. Села с характерным жестяным «чпок».
Подошла к навесному шкафчику над мойкой. На верхней полке раньше стояли банки с вареньем — мама передавала, я сама иногда варила из чёрной смородины. В этом году там пусто — банки весной раздала Кате с Андреем, осталась одна маленькая, айва.
Я подвинула айву вбок. На её место, в середину полки, поставила «Юбилейное».
Закрыла шкафчик.
Постояла у мойки. Вытерла руки о полотенце, хотя руки были сухие.
Пошла ставить чайник.