Тимофей позвонил в среду вечером, когда Римма ещё была в мастерской. Она как раз перебирала старую шкатулку с фурнитурой – латунные петли, бронзовые накладки, мелочь, которую она годами собирала по привычке. Руки у неё были жёсткие, с короткими ногтями и пятнами морилки, которые не отмывались до конца никогда.
– Бабуль, я насчёт выпускного, – голос у внука был странный. Не злой, не грубый. Осторожный.
– Да, Тимоша. Я платье уже присмотрела. Синее, помнишь, ты говорил –
– Бабуль, – он перебил. – Ты только не обижайся. Может, тебе лучше не приходить?
Римма села. Не потому что ноги подкосились – просто так было проще думать.
– В смысле – не приходить?
– Ну, там будут все. Родители ребят, учителя. Ты же не любишь толпу. Тебе будет тяжело.
Он врал. Она слышала это в каждом слове. Тимофей не о её комфорте беспокоился. Ему было стыдно. За бабушку, которая тридцать лет реставрировала мебель в мастерской на окраине. За её руки, за простую речь, за то, что она не похожа на мам его одноклассников – ухоженных, уверенных, пахнущих парфюмом.
– Ладно, – сказала Римма. – Я подумаю.
Она нажала отбой и долго сидела в тишине. Шкатулка с фурнитурой лежала рядом. Римма закрыла крышку и убрала её на полку.
Думала она три дня. Не потому что колебалась – потому что злилась. А злиться на внука не хотела.
Тимофея она растила с девяти лет. Дочь уехала на заработки, потом вышла замуж во второй раз, потом как-то незаметно отодвинулась. Присылала деньги, звонила по праздникам. А уроки проверяла, ангины лечила и на родительских собраниях сидела – Римма.
И вот теперь – не приходить.
На четвёртый день она достала из шкафа синее платье. Померила перед зеркалом. Простое, но сидело хорошо. Повязала на шею шёлковый платок – единственный нарядный, голубой с белыми цветами. Римма посмотрела на свои руки – на костяшках желтоватый след от шеллака, который она счищала с антикварного комода на прошлой неделе. Потёрла пальцы. Не отмылось.
Она пошла на выпускной.
Школьный актовый зал украсили шарами и лентами. У входа стояла арка из искусственных цветов. Римма пришла рано, заняла место в последнем ряду. Не хотела мешать. Не хотела, чтобы Тимофей увидел её сразу и расстроился.
Зал заполнялся. Мамы в платьях, папы в костюмах. Кто-то фотографировал, кто-то обнимался с учителями. Римма сидела тихо и разглядывала сцену. Фанерная ширма, выкрашенная под кирпич, слегка покачивалась. Держится плохо – она это видела даже отсюда. Саморезы вошли в край листа, там волокна рыхлые. За годы работы с деревом такие вещи замечаешь, хочешь ты того или нет.
Началась церемония. Директор говорил речь. Потом вызывали выпускников по одному, вручали аттестаты. Тимофей вышел третьим – высокий, в белой рубашке, непривычно взрослый. Римма сглотнула. Он улыбался, жал руку директору, и на секунду показался ей тем самым девятилетним мальчишкой, который стоял на пороге с рюкзаком и красными глазами, когда мать уехала.
Потом была концертная часть. Ребята пели, читали стихи. И тут двое парней вынесли на сцену рояль – старый, кабинетный, на гнутых ножках. Римма сразу поняла: инструмент тяжёлый, а ножки хлипкие, кто-то их подклеивал на скорую руку. Рояль поставили у левого края сцены, девочка в чёрном платье села за него.
Она успела сыграть четыре такта.
Левая передняя ножка хрустнула. Рояль накренился. Девочка вскрикнула и отпрыгнула. Зал ахнул. Кто-то из учителей бросился к сцене, двое пап тоже поднялись, но все стояли и смотрели, как он медленно заваливается набок.
Римма встала и пошла к сцене.
Не бежала, не суетилась. Подошла, присела рядом и посмотрела на излом. Ножка не сломалась – вырвался шип из гнезда. Обычное дело для старого дерева: клей рассохся, шип ослаб, и под весом всё поехало.
– Подержите вот тут, – сказала она двум мужчинам, которые стояли рядом. – Приподнимите. Чуть-чуть, сантиметра на три.
Они подняли. Римма достала из сумочки маленький тюбик – столярный клей, который носила с собой всегда, как другие носят помаду. Запах – терпкий, смолистый – ударил в нос, и на секунду она оказалась не в актовом зале, а в своей мастерской.
Выдавила клей в гнездо, пальцами – теми самыми, с пятнами морилки – вправила шип на место. Выпрямилась, сняла с шеи платок и обмотала соединение, затянув узлом.
– Опускайте. Медленно.
Рояль встал ровно. Римма покачала его за край – стоит. Не шатается.
Зал молчал. Потом кто-то захлопал. И через секунду хлопали все.
Римма не обернулась к залу. Она вытерла пальцы о подол платья и сошла со сцены. Вернулась на своё место в последнем ряду.
Девочка в чёрном снова села за рояль. Положила руки на клавиши. Помедлила. И заиграла – сначала тихо, потом увереннее. Звук заполнил зал, и Римма наконец выдохнула.
После концерта все вышли во двор. Накрытые столы, музыка из колонки. Римма прислонилась к стене и думала, что пора уходить. Она всё правильно сделала, но Тимофей наверняка злится.
– Бабуль.
Она обернулась. Тимофей – рядом, в двух шагах. Лицо у него было такое, какого она не видела давно – не смущённое, не раздражённое. Растерянное.
– Ты починила рояль, – сказал он. – Просто взяла и починила. У тебя клей в сумке.
– Всегда ношу. Мало ли.
Он молчал. Потом сделал шаг и обнял её. Крепко, по-взрослому, прижавшись подбородком к её макушке. Он вырос – она и не заметила когда.
– Прости, что так сказал. По телефону. Я – дурак.
Римма хотела ответить что-нибудь лёгкое. Отмахнуться, перевести в шутку. Но не смогла. Просто стояла и молчала, потому что слова застряли где-то внутри, а руки – те самые, с въевшейся морилкой и коротко стриженными ногтями – обнимали внука.
К ним подошла девочка, которая играла на рояле.
– Это ваша бабушка? – спросила она у Тимофея.
– Да, – ответил он. – Моя бабушка.
Римма ждала продолжения. Реставратор, мастер, человек, который только что спас ему выпускной. Тимофей промолчал. Девочка постояла, кивнула и отошла.
Через три дня Римма зашла к соседке Вере Павловне – попросить чеснок. Вера сидела с планшетом, очки на кончике носа.
– Риммочка, а ты внуком гордись. Я твоего вчера в этой, как её, в соцсетях смотрела. Красавец.
– У него есть страница?
– Конечно есть. Я подписана. Они там у Тимоши с одноклассниками после выпускного гуляли, до утра. Сейчас покажу.
Она протянула планшет. Римма не разбиралась в этих кнопках, но листать научилась. Фото с выпускного – Тимофей в белой рубашке, с друзьями, с девочкой, которая играла на рояле. Подписи: «Лучший выпуск», «Мы сделали это», «Спасибо родителям».
Бабушки на фото не было. Ни одной.
– Вера Пална, а вчера какие были снимки? Я бы посмотрела.
– Так вот же, листай вниз. Хотя нет, погоди. Вчера утром было ещё штук десять. Я смотрела, а сейчас почему-то нет.
Они сидели и листали. Тех фотографий, на которых Римма стояла рядом с роялем – двое мужчин держат, она вправляет шип, – не было. Тех, где Тимофей её обнимает во дворе, – не было. Видео, где зал хлопает, – не было.
Удалил. Все.
Римма поблагодарила за чеснок, вернулась к себе. Села к окну. На столе лежал шёлковый платок – тот самый, голубой с белыми цветами. Она забрала его из школы на следующий день, постирала, повесила сушить. Узел разошёлся не до конца, и в одном месте остался след столярного клея – тёмный, смолистый. Не отстирался.
Вечером позвонил Тимофей. Голос – обычный, бодрый.
– Бабуль, как ты? Я тут к ребятам на дачу на пару дней еду, не теряй.
– Поезжай.
– А ты как?
Она помолчала. Можно было сказать. Можно было не говорить.
– Тимош, ты вчера со страницы что-то удалил.
Пауза. Долгая. Слышно, как у него на той стороне кто-то смеётся, играет музыка.
– Бабуль. Понимаешь. Ребята написали в комментах. Ну, что ты в платье как с дачи. Что мы все вызывали мастера, а у меня бабушка-плотник на сцену полезла. Митька написал – «реально, у тебя бабка-сантехник». Ну, я подумал – зачем тебе это читать. Удалил, чтобы не подставлять.
– Чтобы не подставлять меня. Или себя.
Опять пауза.
– Бабуль, ну ты что. Я тебя люблю. Просто... ну ребята есть ребята.
– Поняла. Поезжай на дачу.
Она положила трубку. Села. Потёрла пальцы – на костяшках всё тот же желтоватый след. Не отмылся. И сегодня не отмоется. И завтра.
Внизу, под окном, кто-то выгуливал собаку. Собака лаяла на голубя, голубь не улетал. Римма смотрела долго. Потом встала, подошла к шкафу, достала синее платье. Аккуратно повесила обратно – глубоко, за зимнее пальто. Туда, откуда трудно достать.
Платок оставила на столе. След от клея уже не отстирается. И не надо.
А у вас было — когда близкие убирали вас не из жизни, а только из своих фотографий? Простили бы такое или тоже отвернулись бы тихо, как Римма?