Антонина Павловна замерла с влажной тряпкой в руках. Только что она с остервенением оттирала пятно от пролитого вишневого сока на кухонном линолеуме, размышляя о том, что цены на пятновыводители нынче такие, будто их производят из слез единорога. И тут в кухню вплыл он. Валера. Законный супруг, с которым было прожито тридцать два года, съеден не один пуд соли и выплачено три потребительских кредита.
Валера стоял в дверном проеме в своем лучшем свитере с оленями — том самом, который Антонина урвала на распродаже пять лет назад. Лицо его выражало торжественную скорбь, смешанную с легким превосходством. Поза напоминала памятник герою-освободителю, только вместо меча в руке болталась спортивная сумка.
— Тоня, нам нужно поговорить, — начал он тоном диктора программы «Время». — Я ухожу к другой. Но мы с тобой цивилизованные люди. Ты должна оплатить нам свадебное путешествие. Давай расстанемся по-человечески!
Тряпка с влажным шлепком упала обратно в ведро. Антонина медленно выпрямилась. Поясница, привыкшая к тасканию коробок на складе мебельной фабрики, где она трудилась заведующей, предательски хрустнула.
— Повтори, Валер. У меня, видимо, от запаха чистящего средства слуховые галлюцинации начались.
— Не ерничай, Антонина, — поморщился муж, поправляя воротник свитера. — Я встретил Виолетту. Она — свободный художник, пишет картины акварелью, понимает мою тонкую натуру. А с тобой я задыхаюсь в быту. У нас с ней скоро регистрация. И я считаю, будет справедливо, если ты профинансируешь наш медовый месяц на Шри-Ланке. Ты же на прошлой неделе продала гараж покойного дяди Миши. Вот оттуда и возьмем. Это моя моральная компенсация за годы рутины.
Антонина прислонилась к холодильнику. В голове гудело. Тридцать два года рутины? Это он так называет годы, когда она тянула на себе весь дом, пока он «искал себя», работая то методистом в Доме культуры за копейки, то каким-то невнятным консультантом по краеведению?
— Шри-Ланка, значит, — протянула она, чувствуя, как внутри закипает не гнев, а какой-то тяжелый, как чугунный мост, сарказм. — А почему не Мальдивы? Гулять так гулять.
— Виолетта не любит пафос, — на полном серьезе ответил Валера. — Ей нужны дикие пляжи, энергетика океана, слияние с природой...
Договорить он не успел. Дверь в кухню приоткрылась, и в щель просунулась взлохмаченная голова зятя Славика. Славик был мужем их единственной дочери Даши, которая сейчас удачно отбыла в длительную командировку, оставив супруга на попечение тещи. Славик был добрым, но совершенно оторванным от реальности человеком с необычным хобби.
— Антонина Павловна, — виновато прошептал Славик, игнорируя напряженную позу Валеры. — У вас не найдется листа свежего салата? А то Агриппина отказывается есть кальциевую смесь, у нее панцирь слоиться начал.
Агриппиной звали гигантскую африканскую улитку размером с хороший мужской кулак. В комнате зятя стояло пять огромных пластиковых террариумов, в которых ползали, плодились и чавкали эти моллюски. В коридоре теперь вечно пахло влажным кокосовым субстратом и прелым огурцом.
— Славик, — процедила Антонина, не сводя глаз с мужа. — Возьми в холодильнике пекинскую капусту. И закрой дверь с той стороны. У нас тут с тестем решается вопрос мирового масштаба. Делим гараж дяди Миши.
Зять пискнул, схватил кочан и испарился.
— Вот видишь! — всплеснул руками Валера. — Вот он, твой уровень! Улитки, капуста, грязный линолеум. А я создан для полета!
Антонина вымыла руки под краном, вытерла их вафельным полотенцем. Вздохнула так глубоко, что на подоконнике дрогнули листья герани.
— Значит так, летун. Садись за стол. Будем считать твою моральную компенсацию.
Валера настороженно присел на краешек табуретки. Он явно ожидал истерики, битья посуды в стиле фильма «Любовь и голуби» и криков «На кого ж ты меня покинул!». Спокойствие жены пугало его куда больше.
— Гараж дяди Миши я продала за пятьсот тысяч рублей, — деловитым тоном начала Антонина, доставая из ящика стола блокнот и ручку. — Ты претендуешь на половину, я правильно понимаю математику?
— На триста тысяч, — поправил Валера. — Шри-Ланка подорожала, да и Виолетте нужен новый купальник и солнцезащитный крем премиум-класса. У нее чувствительная кожа.
— Замечательно. Двести пятьдесят по закону, плюс полтинник чаевых за чувствительную кожу. Записала. А теперь давай посчитаем твои долги, Ромео недоделанный.
Она щелкнула ручкой.
— Первое. В прошлом году ты взял потребительский кредит на покупку антикварных виниловых пластинок, потому что «музыку нужно слушать в аналоговом звучании». Плачу его я, потому что твоей зарплаты хватает только на проездной и пирожки в буфете. Остаток долга — сто двадцать тысяч.
Валера насупился:
— Это инвестиции в искусство! Они дорожают!
— Ага, на Авито их даже за тысячу никто не берет, я проверяла, — парировала Антонина. — Второе. Твоя маменька, Маргарита Генриховна. В феврале мы ставили ей импланты. Восемьдесят тысяч я сняла со своей заначки. Ты клялся, что отдашь с премии. Премию ты пустил на какую-то финансовую пирамиду, поверив мошенникам из интернета, которые обещали триста процентов годовых на выращивании элитных страусов. Итог: минус сто тысяч из семейного бюджета.
Валера начал ерзать на табуретке.
— Тоня, ты меркантильная! Ты всё переводишь в бумажки! Я говорю о чувствах! О душе!
— Душа, Валера, в супермаркете не расплачивается, — отрезала Антонина. — Десяток яиц уже сто сорок рублей стоит, а коммуналка в этом месяце пришла такая, что я чуть валерьянкой не захлебнулась. Так, продолжаем. Зимняя резина на твою машину — сорок тысяч. Итого, ты мне должен, грубо говоря, триста сорок тысяч. Вычитаем твои двести пятьдесят за гараж... Получается, Валерка, ты мне еще девяносто тысяч должен доплатить, чтобы с чистой совестью лететь на свои дикие пляжи!
Муж густо покраснел. Его план красивого ухода трещал по швам.
— Машину мы делили бы по суду! — пискнул он, хватаясь за последнюю соломинку. — Она в браке куплена!
— Ошибаешься, дорогой, — Антонина улыбнулась так ласково, что Валере стало зябко. — Машину я три дня назад переоформила на брата по дарственной. Ты же сам мне генеральную доверенность выписал год назад, когда мы страховку делали, забыл? Так что машины у нас больше нет. А кредит за пластинки оформлен на тебя лично.
В повисшей тишине было слышно, как в соседней комнате Славик пульверизатором опрыскивает своих улиток.
Внезапно в прихожей раздался звонок в дверь. Антонина, не спеша, пошла открывать. На пороге стояла женщина неопределенного возраста, замотанная в нечто, напоминающее пестрый ковер. На шее у нее висели деревянные бусы размером с грецкий орех, а в воздухе мгновенно повис тяжелый, удушливый запах пачули и каких-то восточных благовоний.
— Здравствуйте, Антонина, — пропела женщина голосом, в котором было столько патоки, что можно было заработать диабет. — Я — Виолетта. Я пришла помочь Валерию собрать вещи. Мы не хотим конфликтов. Мы пришли с миром и светлыми вибрациями космоса.
— Проходите, светлая вибрация, — Антонина распахнула дверь шире. — Разуваться не обязательно, всё равно линолеум старый, Валерий за тридцать лет так и не созрел на новый ламинат.
Виолетта проплыла в комнату. Она окинула взглядом типовую советскую стенку, полированный стол и старый диван. На ее лице мелькнула брезгливость, которую она тут же попыталась скрыть за просветленной улыбкой.
— Валерий, милый, ты готов? — ворковала она. — Океан зовет нас.
— Виолетточка, тут такое дело... — Валера замялся, поглядывая на Антонину. — Тоня не хочет давать деньги на поездку. Она не понимает...
— Антонина, — Виолетта молитвенно сложила руки на груди. — Отпустите его с легким сердцем. Кармические связи разорваны. Позвольте ему начать новую главу жизни на Шри-Ланке. Эти деньги — всего лишь бумажки, прах. А для него это шанс возродиться!
— Если деньги — прах, так летите автостопом, — фыркнула Антонина, складывая руки на груди. — Но раз уж вы пришли помогать собирать вещи, давайте я вам помогу.
Антонина прошла в спальню, вытащила из шкафа огромный клетчатый баул — из тех, с которыми челноки в девяностые ездили в Турцию за товаром. Она начала методично сбрасывать туда вещи Валеры: стопку застиранных футболок, джинсы с протертыми коленями, зимние ботинки.
— Постойте! — Виолетта вдруг сменила тон с просветленного на весьма прагматичный. — А ортопедический матрас? Валерий говорил, что он не может спать на обычном, у него хондроз! Мы заберем матрас. И еще... ту тяжелую чугунную сковородку. Валерий привык к утреннему омлету именно с нее.
Антонина замерла с Валерыными носками в руках. Матрас. Тот самый матрас, за который она отдала всю свою новогоднюю премию, и который сама лично перла на пятый этаж, потому что грузовой лифт не работал, а Валера в тот день «тяжело страдал от магнитных бурь».
— Матрас? — тихо переспросила Антонина.
В этот момент в кармане ее халата зазвонил телефон. На экране высветилось: «Маргарита Генриховна». Свекровь. Антонина, не сводя глаз с Виолетты, нажала на громкую связь.
— Тоня! — раздался в динамике бодрый, несмотря на восемьдесят лет, голос Валерыной мамы. — Мне тут соседка сказала, что мой олух чемоданы пакует. К какой-то художнице намылился! Это правда?
— Правда, Маргарита Генриховна. Вот, стоят в коридоре, матрас ортопедический требуют и денег на заграничные курорты.
— Какой матрас?! — рявкнула свекровь так, что Виолетта вздрогнула. — Пусть на коврике спит, йог недоделанный! Тоня, слушай меня внимательно. Если этот инфантил уйдет, ты мне кабельное телевидение оплачивать перестанешь? У меня там канал про сад и огород премиальный подключен! И путевка в санаторий на сентябрь! Если он думает, что я из-за его выкрутасов без грязевых ванн останусь — я его прокляну! Гони его в шею, пусть сам крутится. И сковородку не отдавай, она еще от моей бабки осталась!
Валера побледнел. Поддержка со стороны матери рухнула, как карточный домик.
— Мама... — пролепетал он в трубку. — Это же моя любовь...
— Любовь у него! — фыркнула Маргарита Генриховна. — Тебе почти шестьдесят, песок сыплется, а всё туда же! Тоня, отключаюсь. Как выставишь его — позвони, я рецепт настойки из шиповника нашла, продиктую.
Связь оборвалась. Антонина с довольной улыбкой убрала телефон.
— Ну что, свободный художник и ее муза? — обратилась она к гостям. — Матрас остается дома. Сковородка тоже. А в качестве бонуса и гуманитарной помощи я вам кое-что другое отдам.
Она решительным шагом направилась к комнате зятя.
— Славик! Выходи!
Зять выглянул из-за двери с испуганным лицом. В руках он держал лист салата.
— Славик, ты давно жаловался, что тебе ставить некуда террариум с теми двумя улитками, которые самые прожорливые. Годзиллой и Мамонтом.
— Ну... да... они растут быстро, им тесно, — пробормотал зять.
— Неси их сюда. Вместе с контейнером.
Через минуту Славик вынес тяжелый пластиковый ящик, в котором, перемазанные землей, сидели две гигантские улитки. Запахло сыростью и старыми овощами.
— Вот, Валера, — торжественно произнесла Антонина, водружая ящик прямо на сумку мужа. — Это тебе мое приданое. Будешь тренировать ответственность. Они, как и ты, любят много есть, медленно двигаются и оставляют за собой слизь. Заодно Виолетте будет кого писать акварелью с натуры. А теперь — на выход. Ключи на тумбочку.
Виолетта в ужасе отшатнулась от контейнера.
— Что это за мерзость?! Я не потерплю этого в своей студии! У них негативная аура!
— Значит, выбросишь вместе с Валерой, когда надоест кормить, — философски заметила Антонина. — Всё, время вышло. У меня еще полы на кухне не домыты.
Валера, поняв, что спектакль окончен и зрители больше не аплодируют, молча положил ключи на тумбочку. Он подхватил баул, Виолетта с брезгливым лицом взялась за ручку террариума (потому что Валера уже был нагружен), и они поплелись к двери.
Щелкнул замок. В квартире воцарилась восхитительная, звенящая тишина.
Антонина Павловна подошла к зеркалу в прихожей. Поправила выбившуюся из пучка прядь волос. Лицо было уставшим, но в глазах плясали озорные огоньки.
Она вернулась на кухню. Линолеум так и остался недомытым, пятно от вишневого сока всё еще мозолило глаза. Но почему-то теперь оно не казалось проблемой.
— Антонина Павловна... — робко подал голос Славик из коридора. — А вы правда Годзиллу насовсем отдали? Жалко как-то...
— Не переживай, Славик, — усмехнулась Антонина. — Ставлю тысячу рублей, что через два дня Валерка позвонит и будет умолять забрать их обратно, потому что Виолетта в обморок падает.
Она достала из холодильника кусок хорошей говядины, достала ту самую тяжелую сковородку. Настроение было отличное. Решено: сегодня на ужин будет шикарная гречка с густой мясной подливой, щедро приправленная чесноком и черным перцем. И никаких больше застиранных свитеров с оленями. Жизнь, как оказалось, в пятьдесят шесть лет может преподносить сюрпризы куда приятнее, чем счета за отопление.
Она включила радио, откуда донесся бодрый мотив старой песни, и принялась резать морковку, напевая про себя: «Свободу попугаям... то есть, улиткам»...