В тот вечер небо над городом затянуло серыми, низкими тучами. Моросил мелкий, противный дождь, который не заканчивался, казалось, уже целую вечность. Я стояла у массивных дверей ресторана «Ла Скала», кутаясь в старенькое, но любимое пальто, и пыталась унять дрожь. Дрожала я вовсе не от ноябрьского холода, пробиравшего до костей. Меня трясло изнутри, от липкого страха, который поднимался откуда-то из солнечного сплетения и разливался по всему телу.
Пахло мокрым асфальтом, бензином и едва уловимым ароматом духов, который вырывался из приоткрытой двери ресторана каждый раз, когда кто-то входил или выходил. Этот аромат — смесь ванили и сандала — казался мне запахом чужой, враждебной жизни. Жизни, в которую мне сегодня предстояло окунуться с головой.
— Оксан, ну ты чего застыла, как памятник? Простудишься ведь, — Рома подошел сзади, тяжело вздохнул и опустил ладони мне на плечи. Его руки были теплыми, но сейчас это тепло почему-то не успокаивало.
Я обернулась. Мой жених, обычно уверенный в себе и немного ироничный, выглядел напряженным. Под глазами залегли тени, а на лбу пролегла тонкая морщинка, которой я раньше не замечала.
— Ром, может, ну его? Может, в другой раз? — тихо спросила я, заглядывая ему в глаза. — Я себя чувствую, как на экзамене, к которому не готовилась.
— Оксан, ну ты что. Мы договаривались, — он слегка сжал мои плечи. — Мама бывает… со своими странностями. Она привыкла к определенному уровню. К определенному кругу общения. Но она увидит, какая ты настоящая, какая искренняя, и всё пройдёт нормально. Я рядом.
— Рядом, — повторила я, как эхо. — Ты уверен, что это хорошая идея — знакомить нас именно сегодня? Ты же знаешь, я после работы в мастерской, я не успела толком привести себя в порядок. Только кардиган сменила.
— Ты прекрасно выглядишь, — отмахнулся Рома, но в его голосе мне послышалась фальшивая нота. — Мама ценит естественность. Ну, иногда.
Я хотела напомнить ему, что его мать владеет сетью частных оздоровительных центров, много лет прожила в Милане и смотрит на мир так, словно он обязан соответствовать её высоким стандартам. Наши редкие созвоны по видеосвязи заканчивались для меня одинаково: она окидывала меня коротким, оценивающим взглядом, от которого хотелось немедленно проверить, не испачкано ли у меня лицо глиной, и прощалась ледяным тоном.
Но я промолчала. Ради Ромы. Ради нас.
Мы вошли внутрь. Тёплый воздух ресторана ударил в лицо, смешиваясь с ароматами дорогой кухни — жареного мяса, тимьяна, свежей выпечки. Приглушенный свет, белоснежные скатерти, тихий звон бокалов — всё здесь кричало о достатке и респектабельности. Я сразу почувствовала себя лишней деталью в этом идеально отлаженном механизме.
За угловым столиком у окна, выпрямив спину, сидела Элеонора Марковна. Она не просто сидела — она восседала, словно королева, принимающая подданных. Её укладка была безупречна, волосок к волоску. На запястье тускло блестели тяжелые золотые часы, а на шее висела нитка крупного жемчуга, который стоил, наверное, как моя гончарная мастерская за несколько лет работы.
Она окинула меня взглядом за долю секунды — от потертых мысов моих ботильонов до пуговиц на кардигане — и едва заметно поджала губы. В этом жесте было столько пренебрежения, что у меня перехватило дыхание.
— Мама, знакомься. Это Оксана. Наконец-то мы смогли выбраться вместе, — голос Ромы дрогнул, в нем появились суетливые, заискивающие интонации, которых я раньше никогда не замечала. Он даже плечи слегка ссутулил, словно пытался стать меньше, незаметнее.
— Добрый вечер. Очень рада нашему знакомству, — я постаралась говорить ровно и приветливо, опускаясь на стул. Обивка оказалась неприятно скользкой, я боялась соскользнуть с неё в самый неподходящий момент.
— Посмотрим, — коротко, как отрезала, ответила Элеонора Марковна, подзывая официанта лёгким, почти незаметным взмахом руки. — Мне как обычно, чёрный чай с чабрецом. А молодым людям… принесите меню.
Над столиком повисло тяжёлое, вязкое напряжение. Мать Ромы не пыталась наладить контакт. Она не улыбалась, не задавала обычных вопросов, которые обычно задают при знакомстве с невестой сына. Вместо этого её вопросы напоминали допрос с пристрастием или собеседование на должность, которую я заранее не потяну.
— Чем занимаются ваши родители, Оксана? — спросила она, не глядя на меня, а изучая меню так, будто там были написаны не названия блюд, а мои тайные грехи.
— Папа работает инженером на заводе, мама — учительница младших классов, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.
— Понятно, — протянула она, и в этом слове было столько снисхождения, что мне захотелось провалиться сквозь землю. — А вы, значит, лепите горшки? Рома говорил, у вас какая-то мастерская.
— У меня гончарная мастерская, — поправила я, чувствуя, как к щекам приливает кровь. — Я делаю авторскую керамику, посуду, предметы интерьера.
— Игрушки для взрослых, — усмехнулась она. — И долго вы собираетесь этим… увлекаться? Всё-таки нужна нормальная, стабильная профессия. Особенно, если вы планируете семью.
Рома нервно крутил кольцо на мизинце, пытался отшучиваться, что-то бормотал про «творческую натуру» и «свободный график», но ни разу не остановил мать. Ни разу не сказал: «Мама, перестань, Оксана — талантливый мастер, и я горжусь ею». Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разрастается пустота.
Когда официант принёс кофе, Элеонора Марковна чуть наклонилась к сыну и вполголоса, очень чётко, почти по слогам произнесла на итальянском:
— Perché hai portato questa nullità? Зачем ты привёл эту пустышку? Посмотри на неё. На ней дешёвые вещи и полное отсутствие манер. Она даже не знает, какой вилкой есть рыбу. Ты уверен, что готов ввести в наш дом эту девицу?
Мои пальцы дрогнули. Чашка с капучино едва не выскользнула из рук, горячая капля упала на белоснежную скатерть, расплываясь безобразным коричневым пятном.
Она считала, что я не понимаю. Она была абсолютно, непоколебимо уверена, что девочка из спального района, которая с утра до вечера возится в глине, не может знать языков сложнее школьного английского.
Но я знала.
Я выучила итальянский не в университете и не на дорогих курсах. Моя тётя, мамина сестра, двадцать лет назад вышла замуж за неаполитанца и уехала жить в маленький городок под Неаполем. Четыре года подряд, все летние каникулы в старших классах и институте, я проводила у неё. Чтобы не сидеть на шее у родственников, я подрабатывала в местной кофейне, где по-русски не говорил никто. Хочешь получить чаевые — учись понимать и отвечать. Так я и выучила, погрузившись в язык с головой, впитав его вместе с запахом эспрессо и морского бриза.
Рома об этом не знал. Я не хвасталась. В моей работе керамиста это было совершенно ни к чему, а хвастаться просто так я не привыкла.
Рома виновато отвёл глаза и тихо забубнил на том же языке:
— Mamma, per favore… Мама, пожалуйста, она хорошая, дай ей привыкнуть. Она очень добрая и талантливая.
— Привыкнуть? — фыркнула Элеонора Марковна, переходя на брезгливый шёпот. — Такие, как она, приходят в наш круг только за готовым комфортом. Она увидела обеспеченного мальчика и решила удобно устроиться. У неё на лице написано, что она считает наши деньги. Поверь моему опыту, Рома. Я таких видела десятками.
Мне захотелось немедленно отодвинуть стул, встать и уйти. Захотелось посмотреть ей прямо в глаза и сказать на чистейшем тосканском диалекте, что я думаю о её «опыте» и о её манерах. Захотелось выплеснуть всё, что кипело внутри.
Но я сделала глубокий вдох. Воздух в ресторане был пропитан дорогими ароматами, но для меня он сейчас казался удушливым, ядовитым. Я заставила себя сидеть ровно, расправила плечи и медленно, очень медленно выдохнула.
Нет. Рано. Ещё не время. Я хочу увидеть всё до конца. Хочу понять, на что способен человек, с которым я собиралась связать свою жизнь. Способен ли он защитить меня хотя бы словом.
— Оксан, ты побледнела. Устала? — Рома заглянул мне в глаза с таким невинным, заботливым видом, будто ничего не произошло.
— Просто душно, — ровным, ничего не выражающим тоном ответила я.
До конца вечера я сидела молча, ковыряя вилкой салат, который казался мне безвкусным, как трава. Я слушала, как меня обсуждают на чужом языке, уверенные в моём невежестве. Я узнала, что у меня «тусклые волосы», что мой кардиган «выдаёт полное отсутствие вкуса» и что я «совершенно не умею держаться за столом». А Рома… Он слушал. Иногда вздыхал. Один раз попытался что-то возразить, но мать таким тоном бросила ему «Non interferire!» — «Не вмешивайся!», что он тут же замолчал и уткнулся в свою тарелку.
Всю дорогу до моего дома в машине было тихо. Гудел обогреватель, разгоняя по салону тёплый, но какой-то безжизненный воздух. Дворники монотонно смахивали капли дождя с лобового стекла, и этот ритмичный скрип действовал мне на нервы.
— Мама просто очень требовательная, — выдавил наконец Рома, паркуясь у моего подъезда. Старенькая «девятка» соседа сиротливо мокла под фонарём. — У неё тяжёлая неделя на работе. Какие-то проблемы с налоговой, проверка. Не бери в голову, она оттает. Вот увидишь.
— Требовательная? — я повернулась к нему. — Рома, она весь вечер смотрела на меня так, словно я пустое место под её дорогими туфлями. Она задавала вопросы, но её не интересовали ответы. Она просто искала повод меня унизить.
— Оксан, ну не начинай. Пожалуйста, — он потёр переносицу. — Ей просто нужно время, чтобы к тебе привыкнуть. Она всех моих девушек так встречала. Это у неё такая… проверка на прочность.
— Проверка на прочность? — я горько усмехнулась. — А ты не пробовал хотя бы раз сказать ей, что ты взрослый мужчина и сам выбираешь, с кем тебе жить?
Рома промолчал. Он смотрел в одну точку перед собой, на залитое дождём стекло, и молчал. И это молчание было громче любых слов.
— В пятницу она зовёт нас на ужин к себе в загородный дом, — сказал он наконец каким-то деревянным голосом. — Это хороший знак, Оксан. Знак примирения. Она хочет пообщаться в более спокойной, домашней обстановке. Пожалуйста, поедем. Ради нас.
Я хотела отказаться. Хотела сказать ему прямо здесь и сейчас, что между нами всё кончено, что я не собираюсь быть боксёрской грушей для его матери. Но я посмотрела на его умоляющий, почти затравленный взгляд и поняла: мне нужно убедиться. Мне нужно увидеть своими глазами, способен ли человек, с которым я планировала семью, хоть на какой-то поступок. Способен ли он встать на мою сторону, когда придёт время настоящего выбора.
— Хорошо, — сказала я, и мой голос прозвучал так же глухо, как звук упавшей на пол глиняной заготовки. — Я поеду. Но знай, Рома. Это твой последний шанс доказать мне, что ты мужчина, а не тень своей матери.
Он вздрогнул от моих слов, но ничего не ответил. Только кивнул.
Я вышла из машины, хлопнув дверью чуть сильнее, чем нужно. Поднялась в свою квартиру, прислонилась спиной к закрытой двери и медленно сползла вниз, обхватив колени руками. В висках стучало. Перед глазами стояло лицо Элеоноры Марковны и её ядовитые слова, сказанные так, будто я пустое место.
Я дала ему последний шанс. Но в глубине души я уже знала, чем всё это закончится. Просто боялась себе в этом признаться.
Пятница наступила быстрее, чем мне хотелось бы. Всю неделю я провела как в тумане. Работа в мастерской не клеилась, глина не слушалась рук, а глазурь ложилась неровными подтёками. Я ловила себя на том, что стою у гончарного круга и бездумно смотрю на вращающийся ком, не в силах придать ему форму. Мысли постоянно возвращались к тому вечеру в ресторане, к ледяному голосу Элеоноры Марковны и к жалкому, потерянному лицу Ромы.
Он звонил каждый вечер, спрашивал, как прошёл день, рассказывал что-то про работу, про пробки, про погоду. Обычные, ничего не значащие разговоры. Я отвечала односложно, и он делал вид, что не замечает моего холода. О предстоящем ужине мы не говорили. Эта тема висела между нами, как незакрытый гештальт, как мина замедленного действия, готовая рвануть в любой момент.
В пятницу днём я закрыла мастерскую пораньше. Долго стояла перед шкафом, перебирая вещи. То самое платье, которое я купила специально для этого случая месяц назад, теперь казалось мне каким-то нелепым, провинциальным. Я надела его, покрутилась перед зеркалом, сняла. Надела снова. В итоге выбрала простую, но элегантную чёрную водолазку и юбку-карандаш, которую сшила на заказ у знакомой портнихи. Скромно, но со вкусом. По крайней мере, я на это надеялась.
Рома заехал за мной ровно в шесть. Он был в новом костюме, от которого пахло дорогим парфюмом, и с букетом белых роз.
— Это тебе, — сказал он, протягивая цветы. — Чтобы поднять настроение.
— Спасибо, — я взяла букет, вдохнула нежный аромат. — Красивые.
— Оксан, послушай, — он замялся, переминаясь с ноги на ногу прямо в прихожей. — Я хочу, чтобы ты знала. Я говорил с мамой. Объяснил ей, что ты очень важна для меня. Она обещала быть… сдержаннее. Правда. Давай просто попробуем ещё раз. Без скандалов.
Я посмотрела на него долгим взглядом. В его глазах читалась такая мольба, такая надежда на чудо, что мне стало его почти жаль. Почти.
— Хорошо, Рома. Попробуем, — ответила я, ставя цветы в вазу. — Поехали.
Мы вышли из квартиры. На улице снова моросил дождь, и я поёжилась, кутаясь в плащ. Рома галантно открыл передо мной дверь своей машины — той самой, которую ему подарила мать на тридцатилетие. Чёрный внедорожник, блестящий, напичканный электроникой. Символ его зависимости.
Ехали мы долго, почти час. Городские пейзажи сменились мрачными промзонами, а потом — бесконечными заборами коттеджных посёлков. Дома здесь были огромные, помпезные, каждый старался перекричать соседа высотой забора и количеством лепнины на фасаде. Дом Элеоноры Марковны стоял в глубине участка, утопая в голых, мокрых ветвях деревьев. Он давил своими размерами, своей кирпичной кладкой, своими затемнёнными окнами, которые смотрели на мир с холодным безразличием.
Рома припарковался у входа, заглушил двигатель. В салоне сразу стало тихо, только слышно было, как капли дождя барабанят по крыше.
— Ну что, готова? — спросил он, поворачиваясь ко мне.
— Всегда готова, — ответила я с нервной усмешкой, хотя внутри всё сжималось от нехорошего предчувствия.
Мы вышли из машины и направились к массивной дубовой двери. Рома нажал кнопку звонка, и где-то в глубине дома раздалась мелодичная трель. Дверь открылась почти мгновенно, словно нас ждали за ней.
На пороге стояла не только Элеонора Марковна. Рядом с ней, с бокалом красного вина в руке, стояла женщина чуть помладше, с такими же острыми чертами лица и таким же цепким, оценивающим взглядом. Это была Инна, младшая сестра Элеоноры, о существовании которой я знала только по обрывочным рассказам Ромы.
— Добрый вечер, проходите, — Элеонора Марковна улыбнулась, но улыбка не коснулась её глаз. Она была похожа на маску, надетую по особому случаю. — Оксана, рада вас снова видеть. Это моя сестра, Инна. Инна, это та самая Оксана, про которую я тебе рассказывала.
— Очень приятно, — пропела Инна, окидывая меня взглядом с головы до ног. — Наслышана.
Я почувствовала, как внутри всё сжалось. «Та самая Оксана, про которую я тебе рассказывала». Интересно, что именно она рассказывала? Скорее всего, ничего хорошего.
Мы прошли в гостиную. Это была огромная комната с высокими потолками, камином, в котором уютно потрескивали дрова, и дорогой кожаной мебелью. На стенах висели картины в тяжёлых золочёных рамах, на полу лежал пушистый ковёр кремового цвета. Пахло деревом, дорогим парфюмом и чем-то вкусным, доносящимся из кухни.
— Присаживайтесь, — Элеонора указала на диван. — Ужин почти готов. Пока можем выпить по аперитиву.
Она разлила по бокалам белое вино, и мы уселись за низкий стеклянный столик. Разговор не клеился. Инна задавала какие-то поверхностные вопросы о погоде, о моей работе, но в её голосе сквозило плохо скрытое пренебрежение. Элеонора Марковна больше молчала, наблюдая за мной, как учёный наблюдает за подопытным существом. Рома пытался шутить, рассказывал какие-то истории из детства, но его никто не поддерживал.
Через полчаса нас пригласили в столовую. Это была ещё одна огромная комната, посреди которой стоял длинный обеденный стол из тёмного дерева, накрытый на четыре персоны. Скатерть белоснежная, приборы сверкают, в центре стола — ваза с живыми цветами. Всё как в дорогом ресторане, только ещё более помпезно.
Подали запечённое мясо с розмарином и картофелем, салат из рукколы с креветками, сырную тарелку. В бокалы полилось красное сухое вино. Я ковыряла вилкой овощи, стараясь не встречаться взглядом с Элеонорой. Есть совершенно не хотелось, кусок в горло не лез.
Рома сидел рядом, и я чувствовала его напряжение. Он то и дело поправлял воротник рубашки, нервно крутил вилку в пальцах, пытался завести разговор, но его реплики повисали в воздухе, никем не подхваченные.
Вдруг в кармане Ромы зазвонил телефон. Он вздрогнул, полез в карман, посмотрел на экран.
— Это прораб с объекта, — сказал он виновато. — Я должен ответить, там срочный вопрос. Извините, я на минутку.
Он встал из-за стола и вышел в коридор, плотно прикрыв за собой дверь. И в тот же момент воздух в комнате словно сгустился. Я почувствовала, как взгляды двух женщин скрестились на мне, и по спине пробежал неприятный холодок.
Инна поднесла бокал к губам, сделала глоток и, не глядя на меня, лениво произнесла по-итальянски, растягивая слова:
— È così ordinaria. Non capisco cosa ci trovi in lei. Такая заурядная. Не понимаю, что он в ней нашёл.
Элеонора Марковна усмехнулась, аккуратно разрезая кусок мяса.
— Non lo capisci perché non sei sua madre. Ты не понимаешь, потому что ты не его мать. Я его знаю с пелёнок. Он всегда был мягкотелым, ведомым. Такие, как эта, чуют слабину за версту. Присасываются и не отлипают.
— Эля, ты уверена, что она не приберёт к рукам твоего Ромку? — продолжила Инна, даже не понижая голоса. — Эти девочки без амбиций, они такие изворотливые. Сегодня лепит горшки, а завтра уже сидит в твоём кабинете и подписывает бумаги.
— Non lo permetterò, — холодным, как сталь, тоном ответила свекровь. — Я этого не допущу. Сделаю так, что эта простушка сбежит сама. Рома слишком мягкотелый, чтобы пойти против меня всерьёз. Он никогда не посмеет. Я найду способ выставить её виноватой до того, как они дойдут до ЗАГСа.
Мои пальцы, сжимавшие вилку, побелели. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь пульсацией в висках. Я медленно положила приборы на стол, стараясь не издать ни звука.
— И что ты придумала? — глаза Инны загорелись неподдельным любопытством. — У тебя есть план?
— Конечно есть, — Элеонора отпила вина, выдержала театральную паузу. — На следующей неделе у меня благотворительный вечер в «Метрополе». Я приглашу эту гончаршу. Скажу, что хочу ввести её в общество, познакомить с нужными людьми. Она, дура, обрадуется. А там я подстрою небольшую сцену. Пропажа дорогой броши, например. Или колье. И все улики укажут на неё. Рома увидит, кого привёл в дом, своими глазами. И сам её выгонит. Быстро и чисто.
В комнате повисла звенящая тишина. Слышно было только, как потрескивают дрова в камине в соседней гостиной да где-то далеко, в коридоре, бубнит голос Ромы, разговаривающего по телефону.
Я сидела, не шевелясь, и чувствовала, как внутри меня что-то закипает. Не гнев даже, а какая-то ледяная, спокойная ярость. Ярость человека, который только что узнал, что его собираются растоптать, уничтожить, выставить воровкой перед всем честным народом.
— Интересно, — негромко произнесла я, обращаясь к своей тарелке. — Очень интересный план.
Обе женщины вздрогнули и уставились на меня. Инна поперхнулась вином, закашлялась. Элеонора Марковна прищурилась, но на её лице не дрогнул ни один мускул.
— Вы что-то сказали, Оксана? — спросила она по-русски, с лёгкой тревогой в голосе.
— Я говорю, мясо очень вкусное, — я подняла на неё глаза и улыбнулась самой невинной улыбкой, на какую только была способна. — Передайте мои комплименты повару.
Они переглянулись. По их лицам было видно, что они пытаются понять, слышала ли я что-то или нет. Инна нервно хихикнула, Элеонора Марковна поджала губы.
— Извините, — сказала я, поднимаясь из-за стола. — Мне нужно отойти в дамскую комнату.
Я вышла из столовой, стараясь идти ровно, не показывая своего волнения. В коридоре было темно и тихо. Из-за приоткрытой двери кабинета доносился голос Ромы. Я шагнула внутрь и плотно прикрыла за собой тяжёлую створку.
Рома стоял спиной ко мне, у окна, и что-то быстро говорил в трубку. В кабинете пахло дорогим коньяком и книжной пылью. Огромный письменный стол, кожаное кресло, шкафы с книгами — всё здесь кричало о статусе и власти.
Рома обернулся, услышав скрип двери, и, увидев меня, быстро попрощался с собеседником и убрал телефон в карман брюк.
— Оксан? Ты чего ушла? — спросил он, нахмурившись. — Опять мама что-то не то сказала?
Я подошла к нему вплотную. Так близко, что видела крошечную щетинку на его подбородке и своё отражение в его зрачках.
— Рома, — мой голос звучал неестественно ровно, словно я разговаривала с чужим, незнакомым человеком. — Я понимаю итальянский.
Он замер. Моргнул несколько раз, словно пытался переварить эту короткую, простую фразу. На его лице отразилась целая гамма чувств — непонимание, недоверие, страх.
— В смысле… пару слов знаешь? — наконец выдавил он, нервно облизнув пересохшие губы.
— Capisco ogni parola che dice tua madre, — произнесла я медленно, глядя ему прямо в глаза. — Я понимаю каждое слово, которое говорит твоя мать. И сегодня, и в среду в ресторане.
Его лицо начало стремительно терять цвет. Он отступил на шаг, упёрся спиной в подоконник.
— Оксан… Ты… ты всё поняла? — прошептал он, и в его голосе звучал уже не страх, а самый настоящий ужас.
— Каждое оскорбление. Про пустышку. Про отсутствие вкуса. Про то, как они собираются от меня избавиться, — я чеканила каждое слово, как гвозди в крышку гроба наших отношений. — И самое страшное, Рома, самое отвратительное — я видела, как ты молчал. Ты сидел рядом и позволял так говорить о женщине, которую называешь своей невестой. Ты даже не попытался меня защитить. Ни разу.
— Я не хотел скандала! — он нервно потёр лоб ладонью, на виске выступила испарина. — Ты же знаешь маму! Если с ней ругаться, она превратит нашу жизнь в невыносимую пытку. Она может лишить меня всего! Я пытался сгладить углы!
— Сгладить углы? — я горько усмехнулась, и эта усмешка эхом разнеслась по тихому кабинету. — Позволяя вытирать об меня ноги в моём же присутствии? Знаешь, Рома, это называется не «сгладить углы». Это называется «предательство». Ты предал меня дважды. Когда промолчал в ресторане. И когда притащил меня сюда, зная, что меня снова будут унижать.
Он открыл рот, чтобы что-то ответить, но в этот момент дверь кабинета резко распахнулась, ударившись ручкой о стену. На пороге стояла Элеонора Марковна. Её губы были сжаты в тонкую, почти невидимую линию, брови грозно сдвинуты, а в глазах горел недобрый огонь.
— Что здесь происходит? — процедила она, переводя взгляд с меня на сына. — Что за тайные собрания за моей спиной? Мясо остывает, а вы тут шепчетесь, как заговорщики.
Я медленно повернулась к ней лицом. Пора было сбрасывать маски.
— Stavamo solo discutendo della mia educazione, — произнесла я на чистейшем итальянском, глядя прямо в её расширившиеся от шока глаза. — Volevo ringraziarvi per la vostra calda ospitalità, Eleonora Markovna. Мы просто обсуждали моё воспитание. Хотела поблагодарить вас за тёплое гостеприимство.
В кабинете повисла мёртвая, звенящая тишина. Слышно было только, как за окном шумит дождь и где-то в глубине дома тикают старинные часы.
Элеонора Марковна побледнела как полотно. Её губы беззвучно зашевелились, словно она пыталась что-то сказать, но не могла выдавить ни звука. На шее проступили безобразные красные пятна. Инна, которая появилась за её спиной, тихо ойкнула и прижала ладонь к груди, округлив глаза.
— Значит… ты подслушивала? — наконец прохрипела свекровь, и её голос сорвался на визг. — Ты шпионила за нами в моём же доме? Рома, ты видишь?! Она пришла в наш дом, чтобы шпионить за нами!
— Сложно подслушивать то, что говорят тебе в лицо за обеденным столом, — спокойно ответила я, застёгивая пуговицы на плаще. — И я не шпионила. Я просто знаю язык, на котором вы меня оскорбляли. Вы были так уверены в моей никчёмности, что даже не допускали мысли, что я могу вас понять. Это ваша ошибка, Элеонора Марковна. Ваша и вашей сестры.
Я перевела взгляд на Рому. Он стоял, вжавшись в подоконник, бледный, с трясущимися руками, и смотрел то на мать, то на меня. В его глазах плескалась паника.
— Рома, покажи ей на дверь! — скомандовала Элеонора Марковна, переходя в наступление. — Немедленно! Выгони эту наглую девку из моего дома!
И в этот момент я поняла: всё, что будет дальше, решит нашу судьбу. Сейчас, в эту самую секунду, Рома должен сделать выбор. Либо он останется маменькиным сынком, либо наконец-то станет мужчиной.
Я смотрела на него и ждала. Ждала, что он скажет. Что сделает. Сможет ли он хотя бы сейчас защитить меня от своей матери.
Рома тяжело дышал. Он переводил взгляд с разъярённой Элеоноры на меня, и я видела, как в нём борется детский, вколоченный годами страх перед этой властной женщиной и остатки собственного достоинства.
Тишина затянулась. Каждая секунда казалась вечностью.
— Нет, мам, — произнёс он негромко, но отчётливо. Его голос дрожал, но с каждым следующим словом становился всё твёрже и твёрже. — Я больше не позволю тебе так разговаривать с Оксаной.
В комнате повисла такая тишина, что я услышала, как где-то в глубине дома капля воды ударилась о дно раковины. Элеонора Марковна замерла с приоткрытым ртом, не в силах поверить в услышанное. Инна тихо ахнула и попятилась назад, в коридор.
— Что ты сказал? — прошипела свекровь, и её голос был похож на шипение змеи, которую потревожили в её собственном логове. — Ты посмел сказать мне «нет»? Своей матери? Женщине, которая тебя родила, вырастила, поставила на ноги?
— Да, мам, я сказал «нет», — Рома отлепился от подоконника и сделал шаг вперёд, вставая между мной и Элеонорой. Его плечи расправились, подбородок приподнялся, и впервые за этот вечер он перестал выглядеть напуганным мальчиком. — Я люблю Оксану. И я больше не позволю тебе её унижать. Ни при мне, ни за моей спиной.
Элеонора Марковна побагровела. Красные пятна поползли от шеи к щекам, глаза сузились, превратившись в две опасные щёлочки.
— Любишь? — она рассмеялась, и этот смех был похож на карканье вороны. — Да что ты понимаешь в любви, щенок? Ты понимаешь только одно — что всё, что у тебя есть, дала тебе я! Эта квартира в центре! Эта машина, на которой ты ездишь! Твоя должность в моей компании! Твой зарплатный счёт! Всё это моё, Рома! Моё! И если ты сейчас же не выкинешь эту гончаршу за дверь, ты лишишься всего! Абсолютно всего!
Она сделала ещё один шаг, тыча пальцем в мою сторону.
— Ты останешься с голым задом, Рома! Без работы, без жилья, без копейки денег! Ты будешь полы мыть в своей вонючей мастерской вместе с ней! Ты этого хочешь? Этого?!
Я стояла, не шевелясь, и смотрела на Рому. Сейчас решалась наша судьба. Сейчас он должен был либо окончательно сломаться, либо доказать, что он — мужчина.
Рома тяжело дышал, его грудь вздымалась и опускалась. Он смотрел на разъярённое лицо матери, и я видела, как в его глазах борются страх и решимость. Страх перед этой женщиной, которая контролировала каждый его шаг с самого детства. И решимость наконец-то стать свободным.
— Оставляй, — выдохнул он, и это слово прозвучало как выстрел в тишине.
Элеонора замерла, не веря своим ушам.
— Что? — переспросила она, и её голос дрогнул.
— Забирай всё, мам, — повторил Рома громче и увереннее. Он опустил плечи, словно сбросил с них невидимый, но невероятно тяжёлый рюкзак, который тащил на себе всю жизнь. — Забирай должность. Забирай ключи от офиса. Забирай машину. Забирай квартиру. Я устал. Устал быть твоим удобным приложением к бизнесу. Устал жить по твоей указке. Устал бояться каждого твоего звонка.
— Да ты с ума сошёл! — взвизгнула Инна из коридора. — Эля, он сошёл с ума! Эта девка его околдовала!
— Замолчи, Инна! — рявкнула Элеонора, не оборачиваясь. Она сверлила сына взглядом, полным ярости и неверия. — Ты хоть понимаешь, что ты говоришь? Ты готов променять всё — карьеру, будущее, наследство — на эту… на эту глиняную лепёшку?!
— Она не лепёшка, — тихо, но твёрдо сказал Рома. — Она — женщина, которую я люблю. И которую ты пыталась уничтожить. Пыталась выставить воровкой. Пыталась растоптать. И я, как последний трус, молчал и позволял тебе это делать. Всё. Хватит.
Он повернулся ко мне. Его лицо было бледным, на лбу блестели капельки пота, но в глазах горел огонь, которого я раньше никогда не видела. Огонь человека, который наконец-то принял решение.
— Оксан, прости меня, — сказал он, и его голос дрогнул от искренности. — Прости за то, что я вёл себя как слабак. Прости за то, что молчал, когда должен был кричать. Прости за то, что тебе пришлось защищать себя самой. Я больше никогда этого не допущу. Слышишь? Никогда.
Я молча кивнула, чувствуя, как к горлу подступает комок. Слёзы жгли глаза, но я сдерживала их изо всех сил. Не сейчас. Не при них.
Рома взял меня за руку. Его ладонь была горячей и влажной от волнения.
— Пойдём отсюда, — сказал он. — Нам здесь больше нечего делать.
— Рома! — голос Элеоноры сорвался на визг. — Если ты сейчас переступишь порог этого дома с ней, можешь забыть о том, что у тебя есть мать! Ты мне больше не сын! Слышишь?! Не сын!
Рома на мгновение замер. Его рука дрогнула в моей. Я видела, как больно ему слышать эти слова. Как тяжело рвать последние нити, связывающие его с единственным родным человеком.
Но он не обернулся.
— Прощай, мама, — сказал он глухо. — Надеюсь, когда-нибудь ты поймёшь, что любовь и контроль — это разные вещи.
И мы вышли.
В коридоре было темно и холодно. Наши шаги гулко отдавались по паркету. Инна шарахнулась от нас в сторону, прижавшись к стене, и смотрела на нас круглыми от ужаса глазами, словно мы были привидениями.
В спину нам летели проклятия и угрозы. Голос Элеоноры срывался, она то кричала, то переходила на какой-то сдавленный шёпот, обещая нам все кары небесные. Но мы шли не оборачиваясь, держась за руки.
Тяжёлая дубовая дверь захлопнулась за нами, отрезав её голос. И сразу наступила тишина. Только дождь шумел, барабаня по крыльцу и по мокрым ветвям деревьев.
Мы стояли на крыльце, и я чувствовала, как дрожит рука Ромы в моей. Он смотрел прямо перед собой, в темноту сада, и молчал. На его лице застыло странное выражение — смесь страха, облегчения и неверия в то, что он только что сделал.
— Ты как? — тихо спросила я, пожимая его пальцы.
— Не знаю, — честно ответил он. — Кажется, я только что разрушил свою жизнь. Но почему-то мне стало легче дышать. Странно, да?
— Нет, — я покачала головой. — Не странно. Ты просто сбросил оковы. Пойдём, здесь холодно.
Мы спустились с крыльца и пошли по мокрой брусчатке к машине. Дождь усилился, крупные капли барабанили по капюшону моего плаща, по плечам Роминого пиджака. Лужи под ногами отражали тусклый свет фонаря у ворот.
Рома открыл мне дверь, я села в салон, пропитанный запахом его дорогого парфюма и кожаной обивки. Он обошёл машину и сел за руль. Несколько секунд сидел неподвижно, глядя на тёмные окна дома, в котором прошло его детство. Потом глубоко вздохнул и повернул ключ зажигания. Двигатель мягко заурчал.
— Знаешь, — сказал он, выезжая за ворота, — самое странное, что я чувствую себя не несчастным. Я чувствую себя свободным. Впервые в жизни. Как будто я всё это время сидел в золотой клетке и даже не понимал этого.
— А теперь понимаешь? — спросила я, глядя на его профиль, освещённый огоньками приборной панели.
— Теперь понимаю, — он кивнул. — И знаешь, что ещё я понял?
— Что?
— Что я люблю тебя, Оксан. По-настоящему. И что я готов пройти через всё это дерьмо, если ты будешь рядом.
Я ничего не ответила. Просто положила свою ладонь на его руку, лежащую на рычаге коробки передач. Он перевернул руку и переплёл свои пальцы с моими.
Всю дорогу до города мы ехали молча. Дворники монотонно смахивали воду с лобового стекла, фары выхватывали из темноты мокрые стволы деревьев и блестящий асфальт. В салоне было тепло и уютно, пахло кофе из забытого стаканчика в подстаканнике.
Я смотрела на пролетающие мимо огни и думала о том, что наша жизнь только что сделала крутой поворот. Завтра утром Рома проснётся и поймёт, что у него нет работы. Нет машины, потому что она оформлена на компанию матери. Нет квартиры, в которую он мог бы вернуться. У него есть только я, моя крошечная мастерская и моя однокомнатная квартира на окраине.
Справится ли он? Не пожалеет ли о своём выборе через неделю, через месяц, через год? Не возненавидит ли меня за то, что я стала причиной его разрыва с семьёй?
Эти мысли крутились в моей голове, как назойливые мухи, но я гнала их прочь. Сейчас было не время для сомнений. Сейчас мы должны были просто быть вместе и держаться друг за друга.
Мы подъехали к моему дому. Старенькая девятиэтажка мокла под дождём, окна горели тусклым жёлтым светом. Рома припарковался у подъезда и заглушил двигатель. В салоне сразу стало тихо, только дождь барабанил по крыше.
— Ну вот, — сказал он, поворачиваясь ко мне. — Приехали. Твоя новая реальность, Роман Эдуардович. Без денег, без связей, без маминой поддержки. Как тебе такое?
Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и грустной.
— Знаешь, — я посмотрела ему в глаза, — деньги и связи — это не главное. Главное — что ты наконец-то стал самим собой. А всё остальное мы заработаем. Вместе.
— Ты правда так думаешь? — спросил он с какой-то детской надеждой.
— Правда, — я кивнула. — И знаешь что? Я горжусь тобой. Тем, что ты сделал сегодня. Это было нелегко. Но ты справился.
Рома ничего не ответил, только притянул меня к себе и крепко обнял. Я уткнулась носом в его плечо, вдыхая запах его одеколона и дождя. Так мы сидели несколько минут, просто обнимаясь и слушая, как дождь стучит по крыше машины.
— Пойдём домой, — прошептала я наконец. — Завтра будет новый день. И мы начнём всё сначала. Вместе.
Мы вышли из машины и, держась за руки, побежали к подъезду под проливным дождём. В лифте пахло сыростью и кошками, лампочка тускло мигала. Мы поднялись на пятый этаж, я открыла дверь своим ключом.
В квартире было тихо и тепло. Я включила свет в прихожей, помогла Роме снять мокрый пиджак, повесила его на плечики. Он стоял посреди моей крошечной прихожей, оглядываясь по сторонам, словно видел всё это впервые.
— Вот здесь я теперь буду жить, — сказал он задумчиво. — В твоей уютной берлоге.
— В нашей берлоге, — поправила я. — Проходи, не стой на пороге. Сейчас чай поставлю.
Мы прошли на кухню. Я включила чайник, достала две кружки, печенье. Рома сел на табуретку и смотрел, как я колдую над заваркой. На его лице было странное выражение — смесь усталости, облегчения и какой-то тихой радости.
— Знаешь, Оксан, — сказал он вдруг, — а ведь я впервые в жизни сделал то, что хотел я сам. Не то, что хотела мама. Не то, что от меня ожидали. А то, что я сам посчитал правильным. И пусть завтра мне будет страшно и тяжело. Но сегодня я счастлив. По-настоящему счастлив.
Я поставила перед ним кружку с горячим чаем, села напротив и взяла его за руку.
— И я счастлива, Рома. Потому что ты наконец-то выбрал нас. А всё остальное — мелочи. Справимся.
Мы пили чай и строили планы на будущее. Говорили о том, что Рома найдёт новую работу, что я расширю мастерскую, что мы обязательно справимся со всеми трудностями. За окном шумел дождь, а в нашей маленькой кухне было тепло и уютно.
Я смотрела на Рому и впервые за долгое время чувствовала, что всё будет хорошо. Мы прошли через самое страшное — через испытание предательством, страхом и выбором. И мы выстояли.
Но где-то в глубине души у меня всё ещё теплилась тревога. Я знала Элеонору Марковну. Знала, что она не из тех, кто легко сдаётся. Она привыкла побеждать любой ценой. И её сегодняшнее поражение было лишь временным отступлением перед новой атакой.
Я не знала, какой будет эта атака. Не знала, когда она произойдёт. Но была уверена — это ещё не конец. Настоящая война только начинается.
А пока мы сидели на моей крошечной кухне, пили чай и верили в лучшее. Потому что иногда вера — это единственное, что у нас остаётся.
Следующие две недели превратились в один сплошной, затянувшийся день, наполненный тревогой, неустроенностью и тихим, почти незаметным счастьем. Счастьем от того, что мы наконец-то были вместе по-настоящему, без оглядки на чужое мнение и без страха перед телефонным звонком.
Рома съехал из своей шикарной квартиры в центре, забрав только личные вещи и ноутбук. Всё остальное — мебель, техника, посуда — принадлежало матери или было куплено на её деньги. Он оставил ключи консьержу и ушёл с одним чемоданом, чувствуя, по его собственным словам, облегчение, смешанное с горечью.
Моя однокомнатная квартира на пятом этаже старой девятиэтажки стала нашим общим домом. Здесь было тесно, но уютно. Повсюду стояли мои керамические работы — вазы, чашки, тарелки, фигурки животных, которые я лепила в минуты вдохновения. Рома сначала спотыкался о них, а потом привык и даже начал различать, где брак, а где удачная вещь.
Денег катастрофически не хватало. Счета Ромы оказались заблокированы в первый же день после скандала — Элеонора Марковна не бросала слов на ветер. Кредитные карты, выданные ему как сотруднику компании, были аннулированы. Машина, на которой мы приехали в тот злополучный вечер, стояла у подъезда, но Рома сам отогнал её к дому матери и оставил там с запиской: «Спасибо за всё». Он не хотел, чтобы его могли в чём-то упрекнуть.
— Ничего, — говорил он по вечерам, когда мы сидели на крошечной кухне и пили чай с сушками. — Я найду работу. У меня руки есть, голова на плечах, опыт управления проектами. Прорвёмся, Оксан. Вот увидишь.
Я кивала, гладила его по руке и старалась не показывать своего беспокойства. Опыт управления проектами в маминой компании — это одно. А поиск работы с нуля, без связей и рекомендаций, когда тебе за тридцать, — совсем другое.
Рома рассылал резюме, ходил на собеседования, возвращался уставший и подавленный. Его бывшие коллеги и партнёры, узнав о разрыве с Элеонорой Марковной, резко теряли к нему интерес. Кто-то не брал трубку, кто-то вежливо отказывал, ссылаясь на занятость, а кто-то прямо говорил, что не хочет связываться с человеком, который поссорился с такой влиятельной женщиной.
— Представляешь, — рассказывал он как-то вечером, сжимая в руках остывшую кружку. — Я звоню Сергею, мы с ним пять лет бок о бок работали, я ему помогал, когда у него дочь болела, деньги в долг давал. А он мне: «Ром, извини, но ты сам понимаешь. Элеонора Марковна — это серьёзный человек. Если она узнает, что я с тобой общаюсь, у меня могут быть проблемы с контрактами». Вот так. Пять лет дружбы коту под хвост.
Я слушала и чувствовала, как внутри закипает злость на его мать. Она не просто лишила сына денег и статуса. Она методично уничтожала его репутацию, отрезала все пути к отступлению, чтобы он, сломленный и униженный, приполз обратно на коленях.
Но Рома держался. Он устроился менеджером в небольшую строительную фирму на окраине города. Зарплата была смешной по сравнению с тем, что он имел раньше, — едва хватало на еду и коммунальные платежи. Но он не жаловался. Вставал в шесть утра, пил растворимый кофе вместо привычного эспрессо из дорогой кофемашины, надевал старые джинсы и простую куртку вместо брендовых костюмов и ехал на работу на маршрутке.
— Знаешь, Оксан, — сказал он однажды, когда мы ужинали гречкой с тушёнкой. — Я впервые в жизни чувствую, что зарабатываю деньги сам. Что эти деньги — мои. Не мамины, не из семейного фонда. Мои. И от этого они почему-то вкуснее.
Я улыбнулась и поцеловала его в щёку. Вкуснее, возможно. Но легче от этого не становилось.
Моя мастерская приносила небольшой, но стабильный доход. Я делала посуду на заказ, вела мастер-классы для детей и взрослых, иногда продавала работы через интернет. Этих денег хватало, чтобы не умереть с голоду, но не более того. О расширении, о котором мы мечтали раньше, теперь не могло быть и речи.
Прошло две недели. За окном по-прежнему шли дожди, ноябрь никак не хотел уступать место зиме. Я возвращалась из мастерской, уставшая и продрогшая, мечтая только о горячем чае и тёплом пледе. Рома задерживался на работе — на новом месте приходилось доказывать свою состоятельность, работать сверхурочно, брать на себя чужие обязанности.
В тот вечер я закрыла мастерскую пораньше. Заказов было мало, а глина, как назло, не слушалась — все заготовки получались кривыми, глазурь ложилась неровно. Я решила, что лучше пойти домой, приготовить ужин и просто отдохнуть.
Я поднималась по лестнице своего подъезда, когда увидела её. У двери моей квартиры, прислонившись спиной к стене, стояла Элеонора Марковна. Она была одета в элегантное серое пальто, на голове — шёлковый платок, в руках — небольшая сумка. Она выглядела непривычно. Не было в ней той царственной надменности, того холодного превосходства, которое я видела в ресторане и в её доме. Она казалась уставшей, даже постаревшей.
Я остановилась на полпути, сердце ёкнуло и ушло куда-то в пятки. В голове мгновенно пронеслись все возможные варианты — от скандала до угроз. Я сжала в кармане ключи, готовясь к самому худшему.
— Оксана, — произнесла она тихо, и её голос дрогнул. — Не бойтесь. Я пришла не скандалить.
Я медленно подошла, не сводя с неё настороженного взгляда.
— Что вам нужно, Элеонора Марковна? — спросила я ровным, холодным тоном. — Ромы нет дома. Он на работе.
— Я знаю, — она кивнула. — Я пришла к вам. Поговорить.
Я колебалась. Впускать её в дом было страшно. Словно впустить змею в постель. Но стоять на лестничной клетке и выяснять отношения тоже не хотелось. Я вздохнула, достала ключи и открыла дверь.
— Проходите. Только у меня не прибрано.
Элеонора Марковна вошла, огляделась. Её взгляд скользнул по моим керамическим работам, по скромной мебели, по книгам, сложенным стопками на полу. Она не стала ничего комментировать, только плотно сжала губы.
— Присаживайтесь, — я указала на кухню. — Чай будете?
— Если можно, — ответила она неожиданно кротко.
Я поставила чайник, достала две кружки — свои авторские, с неровной глазурью и слегка кривоватыми ручками. Элеонора взяла кружку в руки, повертела, разглядывая.
— Это ваша работа? — спросила она.
— Да, — коротко ответила я, садясь напротив.
Она помолчала, потом подняла на меня глаза. В них стояли слёзы. Настоящие, неподдельные слёзы, которые она пыталась сдержать, но они всё равно предательски блестели в уголках.
— Оксана, — её голос сорвался. — Я пришла извиниться.
Я молчала, не веря своим ушам.
— Я была неправа, — продолжила она, опуская взгляд на кружку. — Катастрофически неправа. Я вела себя как последняя эгоистка. Как деспот. Я хотела контролировать Рому, хотела, чтобы он жил по моим правилам. И когда появились вы, я испугалась. Испугалась, что потеряю сына. Что он уйдёт от меня навсегда.
Она всхлипнула, прижала ладонь к губам.
— Эти две недели были для меня адом. Я не спала ночами. Всё думала, как я могла так поступить с собственным сыном. С женщиной, которую он любит. Я перечитала ваши работы в интернете, Оксана. Рома скидывал мне ссылки когда-то, а я не открывала. А теперь открыла. И поняла, что вы — талантливый, глубокий человек. Что вы не охотитесь за деньгами. Что вы искренне любите моего сына.
Я слушала её и чувствовала, как внутри меня что-то дрожит. Неужели она и вправду раскаялась? Неужели эта ледяная королева способна на человеческие чувства?
Элеонора открыла сумку и достала бутылку дорогого красного вина и коробку конфет.
— Я пришла просить прощения, — сказала она, ставя бутылку на стол. — И предлагать мир. Я хочу всё исправить. Я восстановлю Рому в должности. Верну ему доступ к счетам. Куплю новую машину, если он захочет. Я оплачу вашу свадьбу, если вы согласитесь. Всё, что угодно, только дайте мне шанс.
Она протянула ко мне руку, и я увидела, как дрожат её пальцы.
— Простите меня, Оксана. Простите старую дуру.
В кухне повисла тишина. Я смотрела на неё и не знала, что сказать. С одной стороны, всё внутри меня кричало: «Не верь! Это ловушка! Она не могла так измениться за две недели!». С другой стороны, она выглядела такой искренней, такой раздавленной и несчастной, что мне стало её жалко. Я сама выросла без отца, и мать для меня всегда была самым близким человеком. Я понимала, как больно терять сына.
— Я не знаю, — честно ответила я. — Это сложно. Очень сложно. После всего, что вы сделали и сказали.
— Я понимаю, — она кивнула, вытирая слёзы платком. — И не жду, что вы простите меня сразу. Но давайте хотя бы попробуем. Давайте выпьем за мир. За ваше с Ромой будущее. Просто один бокал вина. В знак перемирия.
Она посмотрела на меня с такой мольбой, что я не смогла отказать. Я достала два бокала, она открыла бутылку и разлила тёмно-рубиновое вино.
— За вас, — сказала она, поднимая бокал. — За ваше счастье.
Мы выпили. Вино было терпким, согревающим. Напряжение понемногу спадало. Элеонора начала рассказывать о своём детстве, о том, как одна воспитывала Рому после смерти мужа, как боялась, что он вырастет слабым и неприспособленным к жизни. Я слушала, и её история находила во мне отклик. Я видела перед собой не надменную миллионершу, а одинокую, испуганную женщину, которая просто не умела любить по-другому.
Мы просидели на кухне около часа. Когда она собралась уходить, в её глазах уже не было слёз, только тихая, спокойная надежда.
— Спасибо, что выслушали, Оксана, — сказала она в дверях. — Я позвоню Роме завтра. И надеюсь, что мы сможем начать всё заново. Втроём.
Она ушла, а я осталась стоять в прихожей, прижавшись спиной к стене. В голове был туман. Я не знала, правильно ли поступила. Часть меня хотела верить, что люди могут меняться. Другая часть шептала, что это лишь очередная игра.
Вечером пришёл Рома, уставший, но довольный — ему наконец-то выдали первую зарплату. Я рассказала ему о визите матери. Он сначала нахмурился, потом долго молчал, глядя в одну точку.
— Ты ей поверила? — спросил он наконец.
— Не знаю, — честно ответила я. — Но она казалась искренней. Очень. Может, нам стоит дать ей шанс?
Рома покачал головой.
— Я её знаю, Оксан. Она не меняется. Это всё спектакль.
— Но почему ты так уверен? — возразила я. — Люди иногда меняются, Рома. Особенно когда теряют самое дорогое.
Он вздохнул и ничего не ответил.
Ночью я долго не могла уснуть. Ворочалась с боку на бок, прокручивая в голове разговор с Элеонорой. В конце концов я встала и пошла на кухню попить воды.
В прихожей, у вешалки, я заметила на полу какой-то предмет. Подошла ближе и увидела, что это небольшой кожаный ежедневник. Видимо, Элеонора Марковна выронила его, когда доставала из сумки вино и конфеты, а я не заметила.
Я подняла ежедневник. Дорогая, мягкая кожа, золотой обрез страниц, тонкий запах духов. Хотела отложить в сторону, чтобы утром отдать Роме, но любопытство взяло верх. Я открыла его на последней странице, где торчала закладка.
И замерла.
Там, размашистым, уверенным почерком Элеоноры Марковны, было написано:
«План. 1. Усыпить бдительность — показать слабость и раскаяние. 2. Восстановить Р. в должности, вернуть доверие. 3. Показать ему её измену (подстроить ситуацию с Вадимом, бывшим однокурсником, заплатить ему). 4. Дождаться разрыва и отмены свадьбы. 5. Она уезжает из города. Полный позор. Больше никогда не появится в нашей жизни».
Руки затряслись. Я перечитала эти строки снова и снова, не в силах поверить своим глазам. Вадим. Она нашла Вадима, моего бывшего однокурсника, с которым у меня был короткий роман ещё в институте, задолго до встречи с Ромой. Она всё разузнала, всё продумала. Спектакль с раскаянием, слёзы, вино, истории о трудном детстве — всё это было ложью. Игрой. Холодным, расчётливым планом по уничтожению.
Я опустилась на пол, сжимая в руках ежедневник. В висках стучало, перед глазами плыли красные круги. Она снова пыталась меня растоптать. Снова плела интриги за моей спиной, уверенная в своей безнаказанности.
Но теперь у меня было доказательство. Настоящее, весомое доказательство её подлости.
Я медленно поднялась, подошла к окну и выглянула на тёмную, мокрую улицу. В голове постепенно прояснялось, на смену шоку и боли приходила холодная, спокойная ярость. Я больше не была жертвой. Я была охотником, который знал каждый шаг своей добычи.
Я убрала ежедневник в ящик стола, легла в постель и закрыла глаза. Утром я ничего не сказала Роме. Он ещё не был готов. Ему нужно было время, чтобы укрепиться, чтобы окончательно поверить в себя и в нас. А мне нужно было разработать свой план.
Элеонора Марковна думала, что играет со мной. Она не знала, что я уже выучила все её правила. И готова была ответить так, как она не ожидала.
Утро после того, как я нашла ежедневник, началось для меня совершенно иначе, чем для Ромы. Он проснулся, потянулся, поцеловал меня в плечо и, как обычно, пошёл на кухню ставить чайник. Я слышала, как он гремит кружками, как шумит вода в кране, и думала о том, что вся наша жизнь сейчас висит на волоске. На волоске, который в любой момент готова перерезать его мать.
Я лежала и смотрела в потолок, на трещину, которая змеилась от угла к люстре. В голове снова и снова прокручивались строки из её ежедневника. «Показать ему её измену». «Заплатить Вадиму». Она была готова на всё. На любую подлость, на любую грязь, лишь бы вернуть сына под свой контроль. И я понимала, что если сейчас расскажу Роме правду, если покажу ему этот ежедневник, он либо не поверит, либо сломается окончательно. Он только начал приходить в себя, только начал верить, что мать способна на раскаяние. Удар будет слишком сильным.
Нет. Я должна была действовать иначе.
Я дождалась, пока Рома уйдёт на работу. Он поцеловал меня на прощание, сказал, что вечером принесёт что-нибудь вкусное к ужину, и вышел за дверь. Я подождала ещё минут десять, чтобы убедиться, что он не вернётся за забытой вещью, потом встала, умылась холодной водой и села за стол с телефоном в руках.
Нужно было найти Вадима. Моего бывшего однокурсника, с которым у меня когда-то был короткий, ни к чему не обязывающий роман на третьем курсе. Мы расстались без скандалов, просто поняли, что не подходим друг другу. С тех пор я не видела его лет пять и даже не знала, где он живёт. Но Элеонора Марковна его нашла. Значит, и я смогу.
Я открыла социальные сети, вбила его имя и фамилию. Нашла быстро. Вадим почти не изменился — те же светлые волосы, та же немного наглая улыбка на аватарке. Жил он, судя по профилю, всё в том же городе, работал в какой-то строительной фирме. Я нажала кнопку «Написать сообщение».
«Вадим, привет. Это Оксана. Нам нужно срочно поговорить. Это очень важно. Пожалуйста, ответь».
Ответ пришёл через полчаса.
«Оксан? Вот так сюрприз. Привет. Что случилось?»
Я не стала ходить вокруг да около.
«Я знаю, что к тебе обращалась Элеонора Марковна. Мать моего жениха. Знаю, что она предложила тебе деньги за участие в спектакле с моей якобы изменой. Вадим, пожалуйста, скажи мне правду. Это очень серьёзно».
Тишина длилась мучительно долго. Я уже решила, что он не ответит, когда на экране появилось новое сообщение.
«Давай встретимся. Сегодня в шесть. В кафе "Мятный пряник" на Садовой. Это не телефонный разговор».
Я согласилась.
День тянулся бесконечно. Я поехала в мастерскую, но работа не шла. Глина крошилась в руках, глазурь ложилась неровно. Я всё время смотрела на часы. В пять часов я закрыла мастерскую и поехала на Садовую.
Кафе «Мятный пряник» оказалось маленьким, уютным заведением с приглушённым светом и запахом корицы. Вадим уже сидел за угловым столиком, нервно помешивая ложечкой кофе. Когда он меня увидел, его лицо на мгновение озарилось улыбкой, но тут же стало серьёзным.
— Привет, Оксан, — сказал он, вставая. — Ты прекрасно выглядишь. Совсем не изменилась.
— Привет, Вадим. Спасибо, — я села напротив, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Рассказывай.
Он вздохнул, отодвинул чашку и посмотрел мне в глаза.
— Слушай, Оксан. Я не знаю, во что ты вляпалась, но эта женщина — настоящая ведьма. Она вышла на меня через каких-то своих людей. Предложила пятьсот тысяч рублей за то, чтобы я сыграл роль твоего любовника. Чтобы я появился в нужный момент в нужном месте, обнял тебя, поцеловал, а её люди бы это сфотографировали. Всё должно было выглядеть как твоя измена жениху.
У меня перехватило дыхание. Я ожидала услышать это, но когда услышала, всё равно стало дурно.
— И ты согласился? — спросила я, хотя по его лицу уже поняла ответ.
— Я сначала согласился, — он отвёл глаза. — Деньги хорошие, ты же понимаешь. У меня ипотека, жена в декрете. А тут такие бабки просто за то, чтобы прийти и обнять старую знакомую. Но потом я подумал. Подумал о тебе. О том, что это подло. Что я не имею права так поступать. И отказался.
— Отказался? — я недоверчиво посмотрела на него.
— Да, — он кивнул. — Позвонил ей вчера и сказал, что не буду в этом участвовать. Она разозлилась, кричала что-то про то, что я упускаю свой шанс, угрожала. Но я не взял трубку больше. И вот ты мне пишешь.
Я выдохнула с облегчением, чувствуя, как с плеч сваливается огромная тяжесть.
— Спасибо, Вадим. Ты даже не представляешь, что ты для меня сделал.
— Да ладно, — он махнул рукой. — Я же не совсем конченый. Ты хорошая девчонка, Оксан. Желаю тебе счастья. И этому твоему жениху. Только скажи ему, чтобы держался от мамочки подальше.
— Обязательно скажу, — я улыбнулась, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. — Ещё раз спасибо.
Мы попрощались, и я вышла из кафе. На улице уже стемнело, зажглись фонари. Я шла по мокрому тротуару и думала. Элеонора Марковна потеряла своего исполнителя. Но она не остановится. Она найдёт другого. Или придумает что-то ещё. Я должна была опередить её. Должна была защитить нас с Ромой раз и навсегда.
И тут меня осенило.
На следующий день я позвонила Элеоноре Марковне. Набрала её номер, который нашла в ежедневнике, и стала ждать. Она ответила после третьего гудка.
— Алло? — её голос звучал удивлённо. — Оксана? Это вы?
— Да, Элеонора Марковна, это я, — сказала я сладким, почти медовым голосом. — Я так рада вас слышать. Спасибо вам за вчерашний вечер. За то, что пришли, что открылись мне. Я много думала и решила, что нам действительно нужно попробовать наладить отношения. Ради Ромы.
В трубке повисла пауза. Я почти слышала, как крутятся шестерёнки в её голове.
— Я очень рада, Оксана, — ответила она, и в её голосе мне послышалось плохо скрытое торжество. — Я тоже этого хочу. Что вы предлагаете?
— Я хочу познакомить вас с моим миром, — сказала я. — Показать вам, чем я живу. Приглашаю вас и Инну завтра в мою мастерскую. Посмотрите, как я работаю, может быть, даже попробуете что-то слепить своими руками. Это очень успокаивает, знаете ли. А заодно и поговорим в спокойной обстановке. Согласны?
— С удовольствием, — ответила она, не скрывая довольных ноток. — Во сколько нам подъехать?
— В час дня. Адрес я скину сообщением.
Я повесила трубку и перевела дух. Клюнула. Старая акула клюнула на приманку. Она думала, что я ведусь на её игру, что я расслабилась и готова подставить вторую щёку. Она не знала, что у меня в рукаве припрятан козырь.
Вечером я всё рассказала Роме. Показала ежедневник, рассказала про Вадима, про то, что мать задумала. Он слушал, и его лицо менялось — от неверия к гневу, от гнева к боли, от боли к ледяной решимости.
— Я убью её, — прошептал он, сжимая кулаки. — Своими руками.
— Не надо никого убивать, — я взяла его за руки. — Мы поступим умнее. Завтра она придёт в мастерскую вместе с Инной. Я подготовила для них небольшой сюрприз. Ты должен быть там, но скрытно. Я хочу, чтобы ты всё услышал своими ушами. Чтобы у тебя не осталось никаких сомнений.
— Что ты задумала? — спросил он, заглядывая мне в глаза.
— Увидишь, — я улыбнулась. — Просто доверься мне. Хорошо?
Он кивнул.
На следующий день, ровно в час, в дверь моей мастерской постучали. Я открыла и увидела на пороге Элеонору Марковну и Инну. Они были одеты с иголочки, словно собрались не в гончарную мастерскую, а на светский раут. Элеонора держала в руках букет белых лилий, Инна — коробку дорогих конфет.
— Оксана, милая! — пропела Элеонора, протягивая мне цветы. — Какой у вас чудесный район! Такой аутентичный, такой творческий!
— Спасибо, проходите, — я взяла букет и жестом пригласила их внутрь.
Мастерская встретила их запахом глины, красок и обожжённой керамики. На стеллажах стояли мои работы — вазы, чаши, тарелки, фигурки. На стенах висели эскизы и фотографии. Посередине комнаты стоял гончарный круг, рядом с ним — ведро с водой и глиняная масса, накрытая влажной тканью.
Инна брезгливо огляделась, но промолчала. Элеонора, напротив, изображала живой интерес.
— Как тут у вас… колоритно, — сказала она, усаживаясь на предложенный стул. — И чем же вы сегодня нас удивите?
— Я покажу вам, как рождается керамика, — сказала я, садясь за гончарный круг. — Это древнее искусство, ему тысячи лет. Знаете, в чём его главный секрет?
— В чём же? — спросила Инна, всем своим видом показывая, что ей скучно.
— В том, что глина помнит всё, — я опустила руки в воду, потом взяла ком глины и бросила его на круг. — Каждое прикосновение, каждое движение мастера. И самое главное — она не терпит фальши. Если ты пытаешься её обмануть, если делаешь что-то с нечистыми помыслами, она обязательно даст трещину. При обжиге. Или даже раньше.
Я нажала педаль, круг зажужжал и начал вращаться. Я положила мокрые ладони на глину и начала придавать ей форму. Элеонора и Инна следили за моими руками с плохо скрываемым нетерпением. Я знала, что они ждут. Ждут, когда я расслаблюсь и начну откровенничать.
— Вы знаете, Элеонора Марковна, — сказала я, не отрываясь от работы, — я ведь раньше не понимала, зачем люди плетут интриги. Зачем обманывают, подставляют, пытаются уничтожить друг друга. А потом, когда встретила вас, поняла. Это от страха. От животного, липкого страха потерять контроль.
Руки Элеоноры, лежащие на коленях, напряглись. Инна перестала крутить головой и уставилась на меня.
— О чём это вы, Оксана? — голос свекрови стал холоднее.
— О том, что страх — плохой советчик, — я продолжала формовать глину, и под моими пальцами рождалась изящная ваза. — Вот вы, например, боитесь потерять сына. Боитесь, что он станет самостоятельным, что уйдёт из-под вашего контроля. И этот страх толкает вас на ужасные вещи. На подлости. На обман. На попытки разрушить жизнь невинного человека.
Я подняла глаза и посмотрела прямо на Элеонору.
— Я знаю про ваш план, Элеонора Марковна. Про всё знаю. Про благотворительный вечер. Про подставу с воровством. Про то, как вы хотели выставить меня воровкой перед всем обществом. И про то, как вы нашли Вадима и предложили ему деньги за то, чтобы он сыграл роль моего любовника.
В мастерской повисла такая тишина, что стало слышно, как за окном чирикают воробьи. Элеонора Марковна побледнела, её лицо превратилось в застывшую маску. Инна открыла рот, но не издала ни звука.
— Что за чушь? — прошипела наконец свекровь, беря себя в руки. — Вы сошли с ума, Оксана. Какие обвинения! Какая подстава! Это клевета!
— Это не клевета, — спокойно ответила я, останавливая круг. — Это факты. И у меня есть доказательства.
Я вытерла руки полотенцем, подошла к столу и достала из ящика кожаный ежедневник.
— Вот ваш ежедневник, Элеонора Марковна. Вы обронили его у меня в квартире, когда приходили с мнимым раскаянием. Здесь, на последней странице, ваш план. Расписанный по пунктам. «Усыпить бдительность». «Показать измену». «Дождаться разрыва и отмены свадьбы». Всё очень подробно. Очень продуманно. Очень подло.
Я положила ежедневник на стол перед ней. Она смотрела на него, не в силах отвести взгляд, и её лицо стремительно теряло краски.
— Это… это подлог, — выдавила она, хватая ртом воздух. — Вы сами это написали! Вы подбросили этот ежедневник, чтобы меня опорочить!
— Неужели? — я усмехнулась. — А почерк? Ваш родной, неповторимый почерк, который знает любой эксперт? Вы готовы пойти на почерковедческую экспертизу, Элеонора Марковна? Готовы к тому, что я подам на вас заявление в полицию за клевету и попытку опорочить мою честь и достоинство? У меня есть свидетель. Вадим. Он готов подтвердить, что вы предлагали ему деньги за участие в этой грязной игре.
Элеонора открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег. Инна вжалась в стул и, кажется, даже дышать перестала.
— А теперь самое интересное, — я сделала паузу. — Рома, выходи.
Дверь в подсобку открылась, и оттуда вышел Рома. Он был бледен, на скулах ходили желваки, в глазах стояла такая боль и такая ярость, что я сама испугалась. Он подошёл и встал рядом со мной, глядя на мать.
— Рома… сынок… — прошептала Элеонора, и в её голосе впервые за всё время послышался настоящий страх. — Это всё неправда! Она всё придумала! Она хочет нас поссорить!
— Я всё слышал, мама, — голос Ромы звучал глухо, как из бочки. — Стоял за дверью и всё слышал. И видел ежедневник. И говорил с Вадимом. Ты предлагала ему полмиллиона рублей, чтобы он разрушил мою жизнь. Жизнь женщины, которую я люблю. Ты хотела выставить её воровкой. Ты хотела уничтожить её репутацию. Ты… ты чудовище.
— Сынок, я же ради тебя! — взвизгнула Элеонора, и слёзы брызнули у неё из глаз. — Ради твоего будущего! Она тебе не пара! Она тебя погубит! Ты ещё скажешь мне спасибо, когда поймёшь это!
— Замолчи, — оборвал он её так резко, что она вздрогнула и замолчала. — Замолчи и послушай меня. Ты больше никогда не появишься в нашей жизни. Никогда. Ты не позвонишь, не напишешь, не приедешь. Ты забудешь мой номер телефона. Ты забудешь, как меня зовут. Если ты хоть раз, хоть одним пальцем попытаешься вмешаться в нашу жизнь или навредить Оксане, я лично отнесу этот ежедневник в полицию и напишу заявление. И поверь, у меня хватит связей, чтобы это дело не замять. Ты поняла?
Элеонора смотрела на него расширенными от ужаса глазами. Вся её надменность, вся спесь, всё величие рухнули в один момент. Перед нами сидела раздавленная, жалкая старуха, потерявшая сына навсегда.
— Рома, пожалуйста… — прошептала она, протягивая к нему дрожащие руки.
— Вон, — сказал он, и в этом слове было столько холода, что даже я поёжилась. — Вон из мастерской. Обе.
Инна первой вскочила со стула и, схватив сестру за рукав, потянула её к выходу. Элеонора поднялась, пошатываясь, и, не глядя на нас, вышла. Дверь за ними захлопнулась.
В мастерской воцарилась тишина. Я стояла, прислонившись к столу, и чувствовала, как меня колотит мелкая дрожь. Рома подошёл и обнял меня, крепко, до хруста костей.
— Всё кончено, — прошептал он, уткнувшись лицом в мои волосы. — Всё кончено, Оксан. Она больше никогда нас не тронет.
— Ты уверен? — спросила я, всё ещё не веря, что этот кошмар закончился.
— Уверен, — он отстранился и посмотрел мне в глаза. — Я впервые в жизни поставил её на место. И знаешь, мне не стыдно. Мне легко. Как будто я сбросил гору с плеч. Я люблю тебя, Оксан. И теперь никто и ничто не встанет между нами.
Я улыбнулась сквозь слёзы и уткнулась в его грудь. Мы стояли посреди мастерской, окружённые моими керамическими работами, и слушали, как за окном шумит ветер.
Прошло три месяца. Зима вступила в свои права, укрыв город белым пушистым снегом. Мы с Ромой продолжали жить в моей маленькой квартире, но теперь это был наш общий, любимый дом. Рома получил повышение на работе, его ценили и уважали, он наконец-то раскрыл свой потенциал, не задавленный материнским контролем. Моя мастерская стала приносить больше заказов — сарафанное радио работало лучше любой рекламы.
Однажды вечером, когда мы ужинали на нашей крошечной кухне, Рома вдруг взял меня за руку и посмотрел серьёзно.
— Оксан, я хочу, чтобы мы расписались, — сказал он. — Без пышных церемоний, без гостей, без чужих людей. Только мы вдвоём. В тихом, скромном ЗАГСе. А потом уедем на недельку к морю. Ты согласна?
Я посмотрела в его глаза — тёплые, любящие, полные надежды — и кивнула.
— Согласна.
Через две недели, в пятницу, мы стояли в пустом зале районного ЗАГСа. Регистраторша, усталая женщина с добрыми глазами, произносила стандартные слова, а мы держались за руки и смотрели друг на друга. На нас не было пышных нарядов — я надела простое бежевое платье, Рома — свою единственную приличную рубашку. Свидетелей не было. Только мы и наши чувства.
Когда мы вышли на улицу, пошёл снег. Крупные, пушистые хлопья кружились в воздухе, ложились на плечи, на волосы, на ресницы. Рома обнял меня и поцеловал.
— Вот мы и семья, — прошептал он. — Настоящая. Без чужих правил и чужих игр. Только наша.
Я прижалась к нему и улыбнулась. Впереди была целая жизнь. Трудная, непредсказуемая, но наша. И я знала, что мы справимся. Потому что мы прошли через огонь, воду и медные трубы. Потому что мы умели прощать и защищать друг друга. Потому что наша любовь была настоящей.
А Элеонору Марковну мы больше никогда не видели. Говорили, что она уехала в Милан и продала свой бизнес. Иногда я вспоминала её лицо — искажённое злобой и страхом в тот последний день в мастерской. И мне не было её жаль. Каждый пожинает то, что сеет.
Мы сеяли любовь. И она проросла.