Микрофон и ночь.
На днях у меня гостила старшая дочь. Её непосредственность и искренность эмоций всегда так заразительны, что, когда она засыпает, я ещё долго бодрствую. Вот и теперь душа просила Прекрасного.
И я тихонько включил музыку. Гольдберг-вариации. Но не те, бравурные и стремительные, к которым привыкло ухо, а другие - поздние, 1981 года. И вдруг поймал себя на ощущении, что не просто слушаю музыку, а почти подглядываю в чей-то очень личный, почти интимный дневник.
Дневник Гленна Гульда.
Человека, который в 32 года послал весь музыкальный мир к чёрту и добровольно запер себя в студии звукозаписи.
Странный гений
Он родился в Торонто, в семье, где музыка была не хобби, а самой кровью. Мать - внучатая племянница Эдварда Грига. Уже в десять лет Гульд учился в консерватории сразу по двум классам: фортепиано и орган. В тринадцать (!) её окончил. Но дело даже не в этом.
Дело в том, что он не исполнял музыку, он становился ей.
Представьте: концертный зал, рояль, публика в вечерних платьях. Выходит молодой человек, взъерошенный, будто только что встал с постели, несёт с собой старенький складной стульчик, который сколотил его отец (да-да, на этом стульчике он играл всю жизнь, а теперь это и вовсе музейный экспонат). Он садится не как все - низко, почти уткнувшись носом в клавиши, скрещивает ноги и начинает играть. И через минуту зал забывает, как он выглядит. Человек исчезает - появляется музыкальное божество. А ещё через несколько минут зрители начинают недоумённо оглядываться: пианист мычит. Вскоре он поёт во весь голос, не замечая этого, дирижирует себе свободной рукой.
Критики писали: "Он не просто играет, он совокупляется с музыкой". Лучше и не скажешь.
Гульд ненавидел светскую жизнь. Ненавидел смокинги, которые надевал с отвращением. Боялся сквозняков до такой степени, что даже в июле выходил на улицу в зимнем пальто и шарфе, замотанном до самых глаз. Он боялся летать на самолётах (история знала примеры погибших музыкантов), у него была куча фобий, он мог часами не выходить из номера отеля.
Врачи потом гадали: аутизм? Синдром Аспергера?
Может, дело и в болезнях. Но мне образно представляется, что этот человек родился с иной кожей. Назовём её "звукопроницаемой", настроенной на тончайшее восприятие музыкальных нюансов. А мир вокргу был для него слишком громким, слишком непредсказуемым, слишком чужим.
Занавес
В 1964 году, в Лос-Анджелесе, Гульд дал свой последний концерт. Ему был 31 год. Он находился на пике славы, о таком взлёте мечтает любой артист. И он просто...ушёл.
Почему?
Сам Гульд объяснял это так: концерт - это спорт. Это соревнование, где публика сидит и ждёт, когда ты ошибёшься. "Это отношение причиняет страдания, разрушающе, по-человечески обидно", - говорил он. Ему казалось диким, что музыку, которая требует тишины и сосредоточения, превращают в цирк. Что нужно улыбаться, раскланиваться, терпеть чужое дыхание в зале.
Гульд предсказывал, что к 2000 году живые концерты исчезнут совсем, останутся только записи. Тут он, конечно, ошибся. Но кое в чём был прав.
Он выбрал студию. Выбрал микрофон, который не дышит в затылок, и плёнку, которую можно перемотать, если что-то пошло не так.
Его называли затворником, одиночкой. Для кого-то действительно монобытие - одиночество. Но для кого-то - уединение...Чувствуете семантическую разницу? Думаю, этот "человек в футляре" был из таких.
Две записи одной жизни
Самое мистический момент в музыкальной биографии Гульда - это его диалог с самим собой через время.
В 1955 году он впервые записал Гольдберг-вариации Баха. Молодой, дерзкий, виртуозный. Он изливался на клавиши, как майский ливень - стремительно, легко, без оглядки. Весь цикл уложился в 38 минут (вместо канонического часа). Эта запись сделала его знаменитым.
А через 26 лет, за год до смерти, он вернулся в студию и записал те же вариации снова.
И это была совсем другая музыка. Медленная, глубокая, медитативная. Каждая нота - как шаг к чему-то главному. Это уже не поиск, а выводы, констатация. Без спешки, без суеты, с повторениями всех частей, как того хотел Бах. Длительность - почти час.
Неужели он чувствовал, что земной его срок подходит к концу? Почему возникла внутренняя потребность вернуться к ключевому для себя произведению, завершить так сказать, полный цикл?
Это поразительно: один и тот же человек, одно и то же произведение - и две абсолютно разные вселенные. Ведь между ними - целая жизнь.
Тишина как профессия
Гленн Гульд умер в 50 лет от инсульта. Он успел сделать то, что хотел: оставил после себя не шум толпы, а звук, который можно услышать, только если остановиться.
Он любил говорить по телефону часами, по ночам. Звонил друзьям, коллегам, иногда просто знакомым и говорил, говорил... А потом снова садился за рояль в полной тишине.
Я верую: мы зря боимся одиночества. Может, это не наказание, а единственное место, где можно услышать себя настоящего? Понять свою "звукопроницаемость"?
Гульд выбрал студию. Кто-то выбирает домик в сельской глуши. Кто-то просто уходит в другую комнату, закрывает дверь и ставит пластинку.
Мы все ищем ту самую тишину, в которой, наконец, зазвучит наша собственная мелодия.
А вы могли бы отказаться от того, что приносит успех, ради того, в чём чувствуете правду? Или публичное признание всё-таки важнее личного совершенства? Мне, честно, до сих пор сложно дать ответ.