Картошка была мелкая, с тонкой розоватой кожицей, чистилась ногтем. Ольга сидела у окна летней кухни, на коленях — эмалированная миска, под миской — газета. Через открытую дверь тянуло со двора сухой травой и бензином от сергеевой «четырнадцатой». На клеёнке лежал пучок редиса, перевязанный ниткой, — Лариса привезла из своего парника, уже вялый по краям.
— Оль, а лук-то у тебя зелёный кончился, — сказала Лариса из-за спины. — Сбегай в огород, а? Я тут с тестом.
«У меня». Ольга отметила это «у меня» и не стала отмечать. Лариса раскатывала тесто на столе, рукава закатаны, на запястье — мука. Ольга поставила миску на табуретку, вытерла руки о полотенце, пошла. В сенях пахло нагретыми досками и старым толем с крыши. На крыльце сидел Дима, племянник, в новых кроссовках, тыкал пальцем в телефон. Поднял глаза, увидел её, опустил.
— Теть Оль.
— Дим.
Она прошла мимо. За домом, у сарая, стояли братья — Сергей и Виктор, оба в майках. Сергей держал сигарету, но не курил, а крутил её в пальцах. Увидели её — замолчали. Виктор отвернулся к поленнице, будто что-то искал. Сергей кашлянул:
— Ты в огород?
— За луком.
— А, ну давай.
Она пошла по тропинке между грядок. Малинник у забора разросся, ветки лезли на дорожку, цеплялись за платье. У соседей орала коза — хрипло, однообразно, будто заело. Ольга нарвала лука, отряхнула с корней землю, пошла обратно. Братья уже стояли у крыльца и говорили о машине.
Стол накрыли в большой комнате. Фотография отца — та, где он в серой рубашке, на фоне забора, снимал Павел в позапрошлом году — стояла на комоде, рядом рюмка с хлебом. Окрошку Ольга сделала так, как отец любил: на квасе, с варёной колбасой, не с говядиной, картошка — кубиком, не крошкой. Пирог Ларисы получился румяный, с подгоревшим бочком. Водка «Уральская», две бутылки. Компот из прошлогодней вишни.
Сели. Сергей разлил. Встал, откашлялся.
— Ну, помянем батю. Хороший был мужик. Крепкий.
Выпили молча. Жевали. Виктор потянулся за пирогом, Лариса шлёпнула его по руке — погоди, холодец сначала. Холодца не было. Лариса перепутала, смутилась, засмеялась. Таня засмеялась тоже, тихо, в ладонь.
После второй Сергей начал рассказывать, как отец учил его в десять лет заводить мотоцикл, как тот не заводился, как отец разобрал ему карбюратор прямо на траве и поставил обратно, и как мотоцикл поехал. Виктор кивал. Павел сидел напротив Ольги, ел окрошку, смотрел в тарелку. Ольга ела тоже, медленно. В горле было сухо, но не от слёз — от хлеба, который она жевала долго.
После третьей Сергей поставил рюмку на стол, не торопясь.
— И вот ещё что. По-семейному надо решить.
Лариса посмотрела на него быстро, одобрительно. Виктор прожевал, положил вилку.
— Мы тут с Витькой посовещались. Дом-то батин. Надо его оформлять. Димка в Екатеринбург поступает, ему прописка нужна, регистрация, всё такое. Мы подумали — пусть на него. На Димку. Чтоб у парня база была.
Он посмотрел на Ольгу. Все посмотрели на Ольгу.
— Ты же в городе живёшь, Оль. Тебе этот дом зачем.
Ольга не ответила. Она держала ложку и смотрела в окрошку. В окрошке плавал кружок огурца, на нём — две точки укропа. Павел под столом положил ладонь ей на колено.
— Ну чё ты молчишь, — сказал Виктор мягко. — Серёга дело говорит. Мальчику учиться. А у тебя квартира, ДМШ, Пашка твой — всё устроено.
— Олюш, — сказала Лариса, — ну ты ж понимаешь, мы по-честному. Мальчик нашей крови, нам же всем важно, чтоб он встал на ноги.
— Вот именно, — сказал Виктор. — Ты уехала, Оль, а мы с Серёгой тут с батей. И когда мать болела. И крышу перекрывали. Ты приезжала раз в год.
Сказал, как будто и не упрекал, просто факт. Сергей быстро на него глянул — перебил:
— Витёк, погоди. Мы не про это.
— Я и не про это, — буркнул Виктор.
Дима смотрел в тарелку. Улыбнулся краем рта — не нарочно, от неловкости, но улыбнулся.
— Димка обещает, — сказал Сергей, — что всегда — тётя Оля приедет, всегда комната есть. Правда, Дим?
— Правда, — сказал Дима. — Конечно.
Ольга положила ложку. Подняла глаза. Сергей смотрел на неё спокойно, с тем выражением, с каким он принимал клиентов в автосервисе, — деловое, доброе, немного усталое.
— Подумайте, — сказал он. — Потом по бумагам решим. Нотариус в Невьянске есть, Витька знает.
— Давайте ещё помянем, — сказала Таня тонким голосом. — Ну, батя.
Выпили. Ольга не выпила, пригубила. Водка была тёплая, с железным привкусом. Она поставила рюмку, взяла кусок хлеба, положила обратно.
— Оль, ты давление мерила? — спросил Сергей. — А то у тебя лицо красное.
— Жарко, — сказала Ольга.
— Жарко, — согласился Сергей. — Пашк, налей ей компоту.
Павел налил. Ольга выпила компот, он был тёплый и сладкий, с косточками. Одну косточку она выплюнула в ладонь и положила на край тарелки. На краю тарелки — синий ободок, стёртый с одной стороны. Мать мыла жёсткой стороной губки, много лет, всегда с одной стороны.
Дальше разговор шёл сам. Виктор рассказывал про стройку, про то, что у него бригада ушла на калым, остались трое работяг. Лариса вспоминала, как отец варил уху на костре в Таватуе. Дима ел пирог, много. К вечеру пришла туча, обложила небо с северо-запада, но гроза не случилась — ушла стороной, только пыхнуло пару раз и утихло.
Ольга мыла посуду. Таня помогала, вытирала полотенцем, болтала.
— А Димка-то вырос, Оль, ты заметила? Плечи какие. В Серёгу весь. А учится на программиста, представляешь? Не инженер, не врач — программист. Сейчас все туда. Денег, говорят, завались.
— Хорошо, — сказала Ольга.
— Ты не обижайся, — сказала Таня, тише. — Серёжа же как лучше хочет. Он любит тебя, ты знаешь.
Ольга кивнула. Вытерла руки. Сняла фартук, повесила на крючок. Не тот, на который вешал отец, — отец вешал на второй слева, ближе к двери. Она повесила на первый. Пусть висит на первом.
К одиннадцати все разошлись. Братья с жёнами ушли в большую комнату, там стелили на полу; Дима — на веранде, на раскладушке. Павел лёг в маленькой спальне, где раньше спала мать. Ольга сказала — я сейчас, и пошла во двор.
Во дворе было темно и тепло, пахло пылью и полынью с межи. В соседском окне горел жёлтый свет, кто-то ходил. Коза молчала. Ольга постояла у крыльца летней кухни, потом толкнула дверь.
Летняя кухня была каменная, отец клал сам в семьдесят четвёртом, из шлакоблока, побелённая изнутри. Отец не доверял чердаку — говорил, там сыро к осени, доски тянут; в летней кухне держал банки с огурцами на зиму, старую утварь и пианино. Зимой, когда он приходил сюда за соленьями, топил чугунную буржуйку у стены — чтоб не сырело. Пианино стояло у дальней стены, под чехлом из серого сатина, который мать сшила ещё при жизни.
Ольга подошла, сняла чехол. Сложила его на табурет.
На стене над пианино висела грамота. Грамота районная, за первое место на областном смотре, семьдесят девятого года, её грамота, Ольгина. Выцвела — кое-где буквы совсем белые. Висела в рамке без стекла. Значит, стекло когда-то разбилось, а новое никто не вставил, и отец её так оставил — без стекла, на гвозде. И не снял.
Она стояла и смотрела на грамоту дольше, чем надо. Думала почему-то не о пианино, а о том, что пыли под ним, под пианино, если заглянуть — наверняка лежит лет двадцать, никто не лазил. И о том, что мать, когда сшила чехол, долго мерила по углам, пришпиливала булавками. Мать шила плохо, стежки шли кривые. Чехол всё равно получился нормальный.
«Красный Октябрь». Коричневый лак, кое-где облупившийся, на правом углу — длинная царапина, след от проволоки, которой отец привязывал его к борту полуторки в семьдесят восьмом. Над клавиатурой — медный вензель фабрики. Педали потемнели. Ольга провела пальцем по крышке, палец остался в пыли. Открыла крышку.
Клавиши были желтоватые, ровные, без сколов. До-диез второй октавы чуть западал — как и двадцать лет назад, как и тридцать. Отец обещал отнести мастеру, не собрался.
Она села. Табурет-вертушка скрипнул. Взяла ля-минор. Пианино ответило — глухо, расстроенно, но ответило. Басы поплыли, верхи зазвенели. Ольга поняла сразу: полтона вниз у всей средней октавы, и ре третьей — на четверть тона. Это было неважно.
Она не стала разыгрываться. Тронула начало прелюдии — того места, на котором в мае девяносто второго её остановила Зинаида Семёновна и сказала: «Оля, у тебя здесь нет руки, ты боишься». Ольга тогда заплакала в коридоре, на подоконнике, потом всё равно сыграла это место на госэкзамене, и сыграла хорошо, и ей дали концертный класс. И Павел был. И живот уже был. И мать сказала — Оль, ну куда ты с этим.
Сейчас она играла тихо, вполголоса, чтоб не разбудить. Руки помнили больше, чем она думала, но слушались плохо. Правая, та самая, которая десять лет назад на неделю онемела после того, как у неё в школе закружилась голова и она упала в коридоре, — правая шла медленно, тяжело. Палец цеплялся за залипающий до-диез, она обходила его, брала соседнюю ноту, сбивалась, переставляла аппликатуру, начинала фразу заново. Один раз взяла вместо ми — ре, поморщилась, повторила. Простое место выходило неровно. Мизинец плохо дотягивался, раньше дотягивался. В лампочке, подвешенной на шнуре, билась ночная бабочка — стучала в стекло ровно, как метроном.
Она сыграла только середину. Не дошла до конца. Остановилась на фразе, которую раньше брала не глядя. Сейчас не взяла. Посидела, положив руки на колени. Потом ещё раз тронула до, отпустила. Закрыла крышку, тихо, обеими руками.
Легла на длинную лавку под окном, подложила чехол под голову. Долго не могла устроиться, чехол был жёсткий в одном углу — там был шов. Заснула под утро.
Утром её разбудил Павел. Стоял в дверях, в майке, с полотенцем через плечо.
— Оль, ты тут ночевала? Я тебя искал.
— Душно в доме, — сказала она. Села. Провела рукой по волосам. — Я сейчас.
— Оладьи Лариса печёт.
— Иду.
За столом все сидели помятые. Сергей — в спортивных штанах, Виктор — без майки, в одной растянутой футболке. Дима пил чай из большой кружки. Лариса жарила на плитке, сковорода шипела.
— Мёд будешь? — спросила она. — Из Шайдурихи, тёмный.
— Буду.
Ели молча. Сергей пил чай, прихлёбывая. Ольга положила на тарелку два оладья, один съела, второй отломила.
— Пианино я заберу, — сказала она ровно. — Оно моё.
Сергей поднял глаза.
— Чего?
— Пианино. Из летней кухни. Оно моё. Отец мне покупал.
Виктор засмеялся — коротко, от неожиданности.
— Да ради бога. Оно ж не играет всё равно.
— Играет, — сказала Ольга.
— Олюш, а куда ты его денешь? — спросила Лариса, поворачиваясь от плитки. — У тебя же в зале сервант.
— Сервант подвинем.
— Ну ладно, — сказал Сергей. — Бери. Чё, мы против, что ли. Это ж не дом.
Сказал «это ж не дом» — и посмотрел на Виктора. Виктор кивнул. Ольга доела оладью, вытерла руки салфеткой и пошла во двор. В сенях достала телефон.
Миша Селиванов учился с ней в одной школе, на два класса младше, теперь держал «Газель» и возил всё подряд — от холодильников до памятников. Ответил сразу.
— Оль, здоров. Случилось чего?
— Пианино надо вывезти. Из деревни в город. Сегодня.
— Сегодня? — Миша помолчал. — А у меня бортовая, пианино в бортовой не повезёшь, дождь если. Но тучи вроде нет… Постой. У Серёги Пахомова «Газель»-фургон, высокая, он в отпуске, машина стоит. Я у него ключи возьму. Давай к обеду. С ремнями. Сколько весит-то?
— Пианино.
— Ну килограмм двести-двести пятьдесят. Четверо надо. Я — раз, сын мой — два. Ещё кого найдёшь?
— Найду.
— Двенадцать тысяч. Разгрузка-погрузка, бензин, всё такое. У тебя этаж какой?
— Третий, без лифта.
— По лестнице потащим, там пролёты короткие, пройдём. Настройку отдельно будешь делать?
— Буду.
— У Лёвы в Октябрьском бери, он старых мастеров ещё знает. Шесть тысяч возьмёт, может пять.
— Спасибо, Миш.
Она вернулась в дом. Сергей курил на крыльце.
— Оль, ты чё, правда его сегодня потащишь? Жара.
— Сегодня.
— Ну смотри. Я помогать не буду, у меня спина.
— Не надо.
Виктор, который слышал через дверь, вышел.
— Я тоже не могу, у меня колено.
— Хорошо.
— Ты, Оль, не думай, — сказал Виктор. — Я бы помог. Реально колено.
— Я и не думаю.
Павел вышел из комнаты, в рубашке навыпуск, серый, как всегда после поездок в деревню.
— Я помогу, — сказал он. — Дима?
Дима кивнул.
— Я помогу, теть Оль.
— Спасибо.
Миша приехал в полвторого, на белой «Газели» с высокой будкой, с сыном — здоровым парнем лет двадцати пяти, в рабочих перчатках. Привёз четыре широких ремня, двухколёсную тележку и старое ватное одеяло. Прошёл в летнюю кухню, оглядел пианино, постучал по корпусу костяшкой.
— Нормально. Не роняли. Педали целые. Ну, поехали.
Они сняли чехол. Миша с сыном обвязали пианино ремнями — крест-накрест, с упором на нижнюю раму. Павел держал одну сторону, Дима — другую. Вчетвером подняли на тележку. Тележку Миша сам выкатил из летней кухни — колёсики прыгали на пороге, пианино качнулось, сын подхватил. По двору катили медленно, по настилу из досок, которые Миша заранее бросил на траву. У «Газели» открыли задний борт, выдвинули аппарель.
Сергей стоял у забора, курил. Лариса смотрела из окна. Виктор вышел на крыльцо с чашкой чаю, ничего не говорил.
Пианино по аппарели пошло тяжело. Миша командовал:
— Держи. Держи. Стоп. Дим, ногу убери. Пашк, ниже. Ниже, я сказал. Пошли.
Занесли. Пианино встало в кузов, как будто всегда там стояло. Привязали к бортам. Накрыли одеялом.
— Всё, — сказал Миша. — Оль, ты со мной поедешь или с Пашкой?
— С Пашкой.
Павел подогнал «Ниву». Ольга зашла в дом, взяла сумку, куртку, сменные тапки. На кухне стояла Лариса, мешала компот.
— Олюш, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты только не обижайся. Мы ж все свои.
— Я не обижаюсь, — сказала Ольга.
Вышла. Сергей у забора бросил окурок в траву, наступил.
— Ну бывай, — сказал он. — Мы тут ещё на денёк останемся, с Витькой. Про дом — ты подумай. Надо будет — позвоню.
— Хорошо.
— Олька. Ты не сердись.
— Я не сержусь.
Он ещё что-то хотел сказать, открыл рот, не сказал. Ольга села в «Ниву». Павел завёл. «Газель» Миши выехала первая, «Нива» за ней. По просёлку пыль поднималась столбом, оседала на капоте. Справа поле, слева лесополоса, в лесополосе — сломанная трансформаторная будка. Проехали Невьянск, вышли на трассу. «Газель» шла шестьдесят, Павел держал дистанцию.
По радио пела какая-то женщина, Ольга не разобрала слов. Павел молчал. Один раз сказал:
— Оль. Ты чаю из термоса будешь?
— Нет.
— Я буду.
Остановились у заправки, он налил себе в крышку, выпил, поехали дальше. У Ольги в голове крутилось почему-то не про братьев, не про дом, а про то, что она так и не сходила на кладбище к матери. Собиралась сходить вечером, не пошла. Завтра сходит. Или в следующий приезд. В следующий приезд.
В городе они были к пяти. Подъехали к её пятиэтажке, во дворе — тополя, пух уже лёг на асфальт слоем, местами серый, местами белый. У подъезда сидели две старухи, увидели «Газель», поднялись, подошли.
— Оль, ты чего везёшь-то?
— Пианино.
— Из деревни?
— Из деревни.
Старухи отошли, но не ушли — встали у соседнего подъезда, смотрели. Павел с Мишей расстелили на асфальте одеяло, сняли пианино по аппарели. Подъезд был узкий, дверь — с доводчиком, который работал плохо. Миша подпёр дверь кирпичом. Лифт в пятиэтажке не был предусмотрен. Понесли по лестнице.
На каждом повороте Миша командовал «стой», они останавливались, выдыхали, брали снова. Сын Миши шёл внизу, принимал вес на себя. Дима — Миша взял его в подмогу, за отдельные две тысячи — шёл сверху, держал за верх. Павел — сбоку, страховал. Между вторым и третьим Миша коротко ругнулся — задели косяк, краска облупилась, совсем немного. Одна соседка, Нина с пятого, вышла на площадку с кошкой на руках, посмотрела, ничего не сказала, ушла обратно.
На третьем этаже, у её двери, пианино поставили на пол отдохнуть. Миша вытер лоб.
— Оль, у тебя дверной проём какой? Мерила?
— Семьдесят шесть.
— Пианино — семьдесят два. Пройдёт.
Прошло. В зал занесли, поставили у стены, где раньше стоял сервант. Сервант Ольга за день до отъезда разобрала — сняла стёкла, вынула посуду, сложила в коробки, коробки убрала на лоджию. Сервант стоял теперь у другой стены, боком, непривычно.
Миша оглядел комнату.
— Нормально встало. Оль, ты его к батарее не придвигай. И от окна полметра минимум. Сквозняк не любит.
— Знаю.
Она отдала ему двенадцать тысяч — шесть бумажек по две, отсчитала на столе. Диме — две, отдельно, свёрнутые вдвое. Дима смутился, не хотел брать, взял.
— Теть Оль.
— Что.
— Я… ну это. Я не знал, что они так.
— Да, — сказала Ольга. — Я знаю, что ты не знал.
Он постоял. Ещё, видно, что-то хотел сказать, не стал. Ушёл. Миша с сыном тоже ушли. Павел закрыл за ними дверь, постоял в прихожей, потом пошёл на кухню.
— Я борщ с утра не варил, — сказал он. — Яичницу будешь?
— Потом.
Он ушёл на кухню, загремел сковородой. Ольга стояла в зале, смотрела на пианино. Пыль с него Миша стёр ещё в деревне, тряпкой, но всё равно оно выглядело незнакомым — в чужом углу, на паркете, под люстрой. Чужое какое-то. Она не стала открывать крышку. Села в кресло напротив, вытянула ноги. В окно било солнце, на полу лежал ровный жёлтый прямоугольник.
Зазвонил телефон. Аня.
— Мам. Мне папа написал. Вы привезли?
— Привезли.
— Ты серьёзно его к себе в зал поставила?
— Серьёзно.
— Мам. Ну я тебе сколько раз говорила — не связывайся. Они братья твои. Вам ещё дом делить, бумаги. Тебе оно надо?
— Ань.
— Что.
— Я не сужусь. Я просто забрала своё.
Аня помолчала.
— Пианино?
— Пианино.
— Ну ладно. Играй.
— Буду.
— Целую.
— Целую.
Положила. Павел принёс тарелку с яичницей и ломтем хлеба. Поставил на журнальный столик.
— Ешь. Потом настройщику позвонишь.
— Да. Завтра.
Ночью была гроза, уже в городе. Ольга стояла у окна в ночной рубашке, смотрела, как молнии бьют за девятиэтажкой напротив. Пианино стояло у стены, большое, тёмное. Она подошла, положила ладонь на крышку. Крышка была прохладная.
Настройщик Лёва приехал на следующий день к двум. Маленький, седой, с портфелем из потёртой кожи. Жил за городом, в Октябрьском посёлке, работал в областной филармонии с семидесятых, потом в ДМШ, потом на себя. Отца её помнил.
— Зуев? Тот, что пчёл держал?
— Тот.
— Ну-ну.
Открыл крышку, снял верхнюю панель. Достал набор ключей, камертон, войлочные клинья. Работал четыре часа. Ольга сидела на кухне, пила чай, потом вышла в магазин за хлебом. Вернулась — он сидел на табурете перед клавиатурой, слушал.
— Оль. Я тебе по-честному. Две струны в третьей октаве у тебя под замену, не сейчас — можно через полгода. До-диез второй я подклеил молоточек, но тоже временно. Чтоб как следует — капиталка нужна, а это не ко мне, это к Пете в Екатеринбург, и это ещё денег. Сейчас — играть можно.
— Сколько.
— Пять с половиной. Ну, ладно, пять.
Она отсчитала пять. Он не взял сразу — сначала убрал инструменты, закрыл портфель, потом взял.
— Ты в концертный, говорят, идёшь? Нина Аркадьевна звонила.
— Иду.
— Ну-ну.
Он ушёл. Ольга закрыла за ним дверь. Пошла в зал.
На следующий день она позвонила Нине Аркадьевне. Нина Аркадьевна была директором ДМШ двенадцать лет, до неё — завучем ещё восемь, училась с Ольгой на одном курсе в консерватории, только на струнном. Разговор был короткий.
— Нин. Я по поводу концертного класса. Который освободился после Макаровой.
— Зуева. Ты серьёзно?
— Серьёзно.
— Я тебя двадцать лет жду, а ты всё со своими малышами.
— Теперь серьёзно.
— В августе репетиции. С Кузнецовым-поступающим уже работает Белова, но у неё перегруз. Я тебе его отдам. И ещё двух. Приходи завтра, напишешь заявление.
— Приду.
Назавтра она пошла пешком, через двор, через бульвар, через сквер у Дома культуры. Тополиный пух уже почти сошёл, но кое-где лежал комьями у бордюра. Жара стояла высокая, небо белёсое, без облаков. В ДМШ пахло канифолью — скрипичный класс занимался даже летом, — и пылью от старых половиц. Нина Аркадьевна в кабинете пила минералку.
— Садись. Пиши.
Ольга написала заявление — от руки, на половинке листа. «Прошу перевести меня с преподавания младших групп на вакантную ставку концертного класса с 1 сентября». Подписала. Нина Аркадьевна прочитала, отложила, посмотрела на Ольгу поверх очков.
— Оль. У тебя что-то случилось?
— Нет.
— Ну и славно.
Она поставила печать. Печать смазалась — чуть сдвинула руку, — обвела второй раз, криво. Махнула: сойдёт.
В коридоре Ольга прошла мимо своего старого класса. Дверь была открыта, внутри — пусто, стул у инструмента стоял боком, на пюпитре — раскрытые ноты, «Школа Николаева», третий том, кто-то не убрал. Выключатель у двери — тот самый, с отколотым уголком, с лета девяносто восьмого. Она не стала заходить. Просто потянулась и выключила свет — его зачем-то оставили гореть при ярком дне. Щёлкнуло знакомо.
По дороге домой зашла в магазин, купила хлеба и пачку сливочного масла. Встретила у подъезда ту же Нину с пятого.
— Оль, ты вчера пианино заносила, да?
— Заносила.
— Играть будешь? Это я к чему — у меня муж, ты знаешь, после инсульта, днём спит.
— Буду вечером.
— А, ну тогда ничего.
Она поднялась, переоделась, вымыла руки. Павел сидел на лоджии, чинил удочку, леску наматывал на катушку. В квартире было тихо. Солнце уходило за соседний дом, оставляя на паркете длинные косые полосы.
Ольга вошла в зал. Села на круглый вертящийся табурет, который привезла из деревни отдельно — Миша сунул его в кузов сверху, без ремней. Высоту подкрутила. Открыла крышку.
Клавиши после настройки пахли чем-то тонким, не то фетром, не то спиртом — Лёва протирал. До-диез второй октавы нажала — не залипал. Хотела нажать ещё раз, не стала. За окном мальчишка ехал на велосипеде, звонил звонком, отчаянно, без смысла. В соседнем дворе пахло жареным луком. На лоджии Павел включил чайник, чайник начал шуметь — сначала тихо, потом громче.
Ольга положила обе руки на клавиши. Не сразу взяла аккорд. Сначала просто положила — почувствовала пальцами прохладную ровную кость, небольшой зазор между ре и ми-бемоль, тёплое дерево под ногтями. Правая педаль под ногой ходила мягко, тугой пружиной — левая чуть туже. Потом взяла ля-минор. Одним движением, без арпеджио. Пианино ответило — чисто, глубоко.
Она подержала аккорд. Отпустила. Взяла следующий. За окном мальчишка ещё раз звякнул звонком и уехал, уже тише, из двора.