Нина сунула в чемодан летнюю кофту, подумала и бросила сверху зонт. Без зонта в июле, говорят, только дураки. Дождя третью неделю и не пахло, но всё равно. Замок на чемодане всегда шёл тяжело, а сегодня закрылся легко, будто смазанный. Она не заметила.
На кухне пахло окрошкой. Она сварила её вчера на два дня — по привычке, рука сама. На холодильнике под магнитом из Анапы висела записка в две строки: «Буду у Любы. Окрошка в холодильнике». Магнит был лупоглазый, с пальмой, кривой, — привезли семьёй лет пятнадцать назад, когда ещё ездили все вместе.
Часы на микроволновке — семь двадцать. Такси через десять минут. Телефон молчал. Валера с шести в гараже. Как всегда. Как тридцать один год.
— Тридцать один год, — сказала она в пустую кухню. Просто так.
Не со злостью. Со злостью она уже в мае всё в голове отскандалила. Сейчас было глухо.
Чемодан у двери. В нём три сарафана, вторая пара босоножек, кофта, зонт, косметичка, таблетки от давления, халат, тапочки. В боковом кармане — билет на поезд Рязань–Тамбов, шестой вагон, пятое место нижнее, одиннадцать ноль шесть. Сумка через плечо — документы, кошелёк, телефон, салфетки влажные, складной ножик с деревянной ручкой. Ножик она возила всегда. Привычка. Валера подарил когда-то — «чтоб в саду был». Яблоко разрезать, нитку обрезать, наклейку с банки соскоблить. Удобный.
Она села на табурет, налила воды из-под крана. Пить не хотелось. Надо было деть куда-то руки.
Телефон звякнул. Сестра.
— Ты во сколько?
— В одиннадцать шесть. К четырём буду.
— Одна едешь?
— Одна.
— Ну.
— Чего «ну»?
— Ничего. Мама спрашивала.
— Скажи, он работает.
— Да я уже.
Нина положила телефон экраном вниз. Мама, конечно, спрашивала. Мама каждый раз спрашивала. Валера работал всегда. На Новый год работал, на Девятое мая работал, на её пятидесятилетие работал. На свадьбу Димки приехал, посидел два часа, сказал «горько» один раз и уехал — у него утром был клиент с коробкой. Валера, если подумать, не работал только когда спал, ел и лежал перед телевизором с футболом без звука.
Под дверью шум. Нина взяла чемодан и сумку, проверила плиту — плита три дня не включалась, ну всё равно проверила, — вышла, закрыла замок на два оборота.
На лестнице пахло кошками и чьим-то жареным луком. Во дворе стоял не такси. Стоял соседский пикап — серо-зелёный, в пыли, с наклейкой «Дальнобой — сила» на заднем стекле. Рядом, опершись на капот, — Пётр Ильич. В майке, в сандалиях, в соломенной шляпе набок.
— Нин! — крикнул он. — Какое такси? Я сам.
— Да я вызвала уже.
— Отменяй. Я в город еду, за внучкой. Поехали.
Она хотела заспорить, но не заспорилось. С Петром Ильичом спорить бесполезно — сам себе бригадир. Отменила такси в приложении, телефон — на беззвучный. Пётр Ильич забрал чемодан, пристроил в багажник, прижал какой-то брезентухой, чтоб не катался.
— Садись, барыня.
В кабине было жарко, пахло соляркой, пылью и карамелью — у него на приборке лежала «Коровка». Пётр Ильич завёлся, выехал со двора, помолчал минуту — и, как все дальнобойщики, начал обо всём сразу.
— Жара-то, а. У нас на Урале в восемьдесят шестом такое было. Огурцы прямо на кусту варились.
— Угу.
— Внучка в первый класс. Катерина. У дочки младшая. Ленка мне всю плешь проела: дед, цветы, дед, бант. Какой бант. Я в бантах разбираюсь.
— Белый, — сказала Нина механически. — Или два по бокам.
— Во. Записал.
Он постучал себя пальцем по виску. Свернули на объездную. Солнце било в лобовое, Нина опустила козырёк.
— А к сестре, значит.
— К сестре. И к маме. Семьдесят пять в субботу.
— Тамбовская у тебя мама-то.
— Тамбовская.
— Юбилей.
— Юбилей.
— А Валерка чего?
— Работает.
Пётр Ильич хмыкнул. Перестроился.
— Да он у тебя, Нин, и так вчера до одиннадцати у меня в боксе сидел.
Нина повернула голову.
— В каком смысле.
— Да в таком. С ремнём твоим возился. Ты ж ему жаловалась, что в плечо режет. В твоей «калине». Он фиксатор на стойке ниже переставил, потом туда-сюда садился, проверял. Замок смазал заодно, а то щёлкает плохо. Сумка у тебя ещё была на столе — он в ней молнию перебирал, собачка соскакивала.
— Какая сумка.
— Ну эта, дорожная, зелёная. Не твоя, что ли?
Нина оглянулась на багажник. Там под брезентом лежал её зелёный чемодан. Чемодан. Не сумка. Но сумка у неё тоже была — дорожная, зелёная, она её в прошлом году в Сочи брала. Молния там и правда заедала.
— А ещё аптечку собрал, — продолжил Пётр Ильич, не заметив её молчания. — У меня на верстаке стоит. Говорит, Нинке в дорогу. Я думал, он с утра отдаст.
Нина молчала. Сумка дорожная зелёная стояла дома, в шкафу в прихожей, на нижней полке. Она её сегодня не брала. А аптечка у неё в чемодане была — она утром сунула, не глядя, в боковой карман. Обычная такая, в целлофане, резинкой перетянута. Она думала — старая, дачная.
— В пакетиках, — сказала она тихо.
— Чего?
— Ничего. Я так.
Пётр Ильич то ли не услышал, то ли не стал. Включил радио, там мужской хор пел про поле и коня. За окном плыли панельки, гаражный кооператив — муж её был где-то там, в одной из коробок, в пятнадцатом боксе, в рабочей куртке, с руками в масле, и делал что-то очередное руками, потому что словами он не умел.
Она закрыла глаза. Потом открыла.
— Спасибо, Петь Ильич.
— За что.
— Что довезли.
— Так я ещё не довёз.
Довёз он её в восемь сорок, часа за два с лишним до поезда. Вокзал был облезлый, в лепнине, с голубями. Пётр Ильич выгрузил чемодан, похлопал Нину по плечу коротко, по-мужски, и сказал:
— Ты ему передай, что ремень я сам сяду проверю, как приеду. Пусть не волнуется.
— Я не скоро вернусь.
— Ну, когда вернёшься.
Он залез в пикап и уехал, а Нина осталась на площади с чемоданом, в сарафане в мелкий цветок, и ей впервые за утро стало жарко не снаружи, а внутри.
В зале ожидания она села на пластиковый стул. Достала аптечку. Целлофан был свежий, резинка новая, не растянутая. Сняла резинку. Внутри, в прозрачных зип-локах, по пакетикам: валидол, валокордин, но-шпа, пластырь, бинтик, йод — не стеклянный, который всегда течёт, а в маленьком, пластиковом, с мягкой кисточкой. Она про такой говорила. Года два назад. На кухне, при нём, мимоходом. «Вот бы такой, а то стеклянный в сумке разливается».
Ещё капли для глаз. Её марка. Она их лет пять капает, «искусственная слеза», от сухости, берёт в одной аптеке на Первомайской. Значит, и марку знал, и где.
Ещё салфетки влажные. Без отдушки. Она однажды пожаловалась, что от лимонных голова болит. Он тогда хмыкнул. Больше ничего не сказал.
В самом низу, под пластырем, — пакетик с двумя батарейками. Пальчиковыми. Для её фонарика, который она возила — на даче в туалет ночью ходить. Батарейки сели месяц назад. Она всё забывала купить. Он не забыл.
Нина сложила всё обратно. Резинку надела. Убрала. Посидела минуту, глядя в пол.
Подошёл поезд, она зашла, нашла своё, пятое нижнее. Напротив села женщина лет шестидесяти — с двумя сумками огурцов и одной помидоров. Женщина сразу разложилась, начала рассказывать соседке про рассаду, про «балконный чудо-сорт». Нина отвернулась к окну.
Поезд тронулся. Поплыли столбы, гаражи, опять гаражи, потом кусты, потом поле. На третьем поле Нина заплакала — не вся, только глаза, без лица, без звука. Вытерла влажной без отдушки. Убрала.
Женщина напротив предложила помидор. Крупный, розовый, с трещинкой на боку, из которой капал сок.
— Берите, чего там. У меня девать некуда.
— Да неудобно.
— Удобно. Соли только нету.
— У меня есть, — сказала Нина и сама удивилась.
У неё в сумке, в маленьком пакетике, в боковом отделении, действительно была соль. В спичечном коробке, закрытом скотчем. Она этот коробок не клала.
Она достала. Коробок был лёгкий, когда тряхнёшь — сыпалось мелко. Валера всегда говорил: в дорогу соль, хлеба кусок и спички. Три вещи. Остальное купишь.
Они посолили помидор, разрезали ножиком пополам. Женщина съела свою половину в два приёма, Нина свою в четыре. Сок тёк по пальцам. Нина вытерла. Без отдушки.
Ехала пять часов.
В Тамбове на перроне её ждала Люба — в джинсах, в белой рубашке, с мокрыми от пота висками. Обняла.
— Ну здорово.
— Здорово.
— Как ехала?
— Нормально.
— Мама в истерике, у Юрки машина сломалась под Мичуринском, он стоит на обочине, эвакуатор ждёт третий час. Добро пожаловать.
— Спасибо.
— Чемодан давай.
Поехали к матери. Мать открыла сразу — стояла за дверью, видно. Обняла, пахнула «Красной Москвой» и борщом. Борща летом никто не варил, но квартира пахла, как всегда.
— Одна, — сказала мать утвердительно.
— Одна.
— Ну.
— Мам.
— Молчу.
Мать молчала минут пять. Нина успела поставить чемодан в маленькой комнате, помыть руки, выпить стакан тёплого компота. Потом мать начала говорить и не замолкала до вечера — про соседку с пятого, у которой дочь в Ростове и не звонит, про цены на курицу, про юбилей в субботу, про Ольгу из хора, которая заболела и петь не придёт.
Нина слушала и кивала. В голове у неё был пластиковый фиксатор на стойке ремня безопасности. Она его почему-то представляла очень ясно — хотя никогда на него не смотрела. Серый или чёрный? Наверное, чёрный. С кнопкой сбоку. Он мог бы его переставить за пять минут, ну за десять. А сидел до одиннадцати. Значит, ещё что-то.
Вечером пришла Люба. Сели на балконе, мать уже спала. Во дворе мужики забивали козла под лампой.
— Нин.
— А.
— Ты чего приехала-то.
— Не знаю.
— Ну и хорошо, что не знаешь. Значит, ещё не решила.
Помолчали. Люба курила, Нина не курила никогда, но сейчас подумала, что могла бы. Не стала.
— У тебя там всё нормально?
— Нормально.
— Валерка?
— Работает.
— Ты это слово сегодня раз пятнадцать сказала.
— Люб.
— Молчу.
Помолчали ещё. Внизу один из мужиков громко стукнул костяшкой и крикнул что-то про рыбу. Другой заржал.
— Ты помнишь, — сказала Люба, — как он тебе в девяностом каблук починил. На танцах.
— Помню.
— Молча же. Я стою, жду, ты у стенки, он подходит с молотком откуда-то, ни слова, сел на корточки, забил гвоздик, встал, ушёл.
— Помню.
— Вот тогда я маме и сказала: эта дура за него выйдет.
— И вышла.
— И вышла.
Люба затушила сигарету. Нина смотрела на мужиков во дворе. Один из них был похож на Валеру со спины — той же сутулостью, той же привычкой стоять с весом на правую ногу.
На следующий день была суббота, юбилей. Матери семьдесят пять, она надела синее платье с люрексом, брошку-камею и туфли, в которых ей было больно. Пришли: Юра с женой Светой (Юру всё-таки довезли), двоюродная сестра Галя из Котовска, соседи с площадки, Любин Славик с двумя подростками, старая мамина подруга Анна Васильевна с мужем, которого все звали просто Васильич. Пятнадцать человек. Накрыли в зале, в зале было жарко, открыли окно, с окна задувало горячим.
Тосты по кругу. Юра сказал короткий, он длинно не умел. Славик сказал «за Зинаиду Сергеевну, человека с характером», мама хмыкнула довольно. Люба сказала длинный, со слезой, про то, как мама её в первый класс. Нина сказала короткий: «Мам, живи долго. Нам без тебя никак». Мама поцеловала её в висок.
В середине застолья Анна Васильевна спросила через стол:
— Нин, а Валера чего не приехал?
— Работает.
— Ну-ну.
И всё. Больше никто не спрашивал. Или спрашивали, но уже не при ней.
К вечеру мама устала, её увели в комнату. Женщины мыли посуду, мужчины курили на балконе. Нина стояла у раковины, вытирала тарелки, Люба мыла. Вода шла тёплая — котельная, лето.
— Слушай, — сказала Люба. — Ты когда уезжаешь?
— Не знаю. Через недельку, наверное.
— Через недельку так через недельку. У мамы поспишь.
— Угу.
Нина не сказала, что не собиралась возвращаться. И ещё не сказала, что, кажется, собирается. Она сама не знала, в какой момент это сдвинулось. И сдвинулось ли вообще.
Ночью не спалось. В маленькой комнате было душно, за стенкой тикали ходики, на улице кто-то выгуливал собаку и разговаривал с ней громче, чем она того заслуживала. Нина лежала на спине, смотрела в потолок. На потолке была трещина в виде буквы «у».
Она думала про укроп.
У них в морозилке всегда, всё лето, с июля по сентябрь, лежали пакетики с нарезанным укропом. Штук восемь, десять, в маленьких зип-локах, по горстке. Зимой она доставала и сыпала — в суп, в картошку, в салат. Год назад, зимой, на кухне, сама с собой — она всегда вслух, привычка, — говорила: «Зимой укропа хорошего не купишь, а резать с этими руками — замучаешься». У неё тогда начинался артрит, пальцы по утрам не гнулись.
С того лета укроп в морозилке просто был. Она думала — сама нарезала, забыла. Или не думала вообще. Появился и появился.
Он резал укроп. По вечерам, пока она на своих репетиторских, — приходил из гаража, мыл руки, доставал её доску, её нож, её пакеты, резал. Пальцы у него толстые, в ссадинах, с чёрным под ногтями, которое никаким мылом. Этими пальцами.
Нина повернулась на бок. Трещина «у» теперь была сбоку.
Потом был баллончик от комаров у двери на дачу. Всегда полный. Она думала — один долгоиграющий, такой им достался. А их было каждый год два. Он покупал в мае. Ставил под вешалку.
Потом её летние туфли. Штопанные по ремешку, аккуратно, ниткой в тон. Она думала — сама зашила, забыла. А она туфли штопать и не умела, если честно. Это он, в гараже, на верстаке, шилом и суровой ниткой, между двумя чужими машинами.
Потом кружка с подклеенной ручкой. Дешёвая, с незабудкой, он купил ей в Крыму в две тысячи девятом. Ручка в прошлом году отвалилась. Нина собиралась выкинуть. Через неделю кружка стояла в шкафу целая, с ровным шовчиком. Она решила — сама собрала и забыла. Никогда она её не собирала.
Она лежала, и трещина «у» на потолке была — трещина. Просто трещина. Она не думала красивое. Она думала: укроп. Зимой. Его пальцы. И что она ела суп и не знала.
Она не заплакала. Она за эту поездку уже заплакала один раз, в поезде, на третьем поле. Больше не собиралась.
Под утро, часов в пять, она встала, оделась, вышла на кухню. Мама уже сидела за столом, в халате, с чаем с лимоном. Мама всегда вставала рано.
— Ты чего?
— Мам, мне надо.
— Куда.
— Домой.
— Сейчас?
— Утренним.
— Ну иди.
Мать не стала уговаривать. Мать знала, когда не уговаривать. Нина собрала вещи, поцеловала её в лоб, написала Любе короткое «уехала, всё нормально, позвоню», вызвала такси, поехала.
В поезде ехала долго. В Мичуринске стояли сорок минут, она вышла на перрон, пила тёплую воду из бутылки. Жара уже к восьми была такая, что воздух казался жидким. На соседней лавке мужик спал, свесив голову, у него под ногами авоська с огурцами. Огурцы пахли огурцами — и ей вдруг захотелось домой.
Домой она попала к обеду. Двор был пустой, только бабки на лавке у первого подъезда перемывали кому-то кости, и одна из них, увидев Нину с чемоданом, толкнула другую локтем.
— Здрасьте, — сказала Нина на ходу.
— Здрасьте, Нинушка. Ну как родня.
— Нормально.
— Валерка в гараже.
— Ну.
Она поднялась на третий. Ключ в замке прокрутился легко — замок он тоже, видно, когда-то. Квартира встретила её своим запахом: старый линолеум, сушёная мята в шкафу, немножко бензина из прихожей — его рабочая куртка висела там.
Она поставила чемодан в коридоре. Не разулась. Сначала на кухню. Открыла холодильник — окрошка стояла, початая, он ел один раз, полтарелки. Кастрюлька была накрыта её же тарелкой, как он всегда, когда не мог найти крышку. Его кружка стояла на столе с вчерашним чаем на донышке.
Нина закрыла холодильник. Вернулась в коридор, сняла босоножки, открыла чемодан. Разбирать весь не стала. Достала из сумки складной ножик с деревянной ручкой. Ножик был тёплый — пролежал в сумке на солнце, пока она шла от остановки.
Прошла с ножиком на кухню. Открыла второй ящик сверху — тот, где всякая мелочь: коробок спичек, три огарка, ключ от почтового ящика, моток суровой нитки, кусок верёвки, маленькая отвёртка, скотч. Ножик лежал тут всегда, между отвёрткой и коробком. Она положила его на место. Задвинула ящик.
Села на табурет. Руки положила на колени.
Часы на микроволновке показывали двенадцать сорок две.
Валера пришёл в час с чем-то. Она услышала, как он открывает — сначала замок, потом второй, — как ставит ботинки на коврик, как вешает куртку. Он не окликнул. Увидел чемодан в коридоре, наверное, и понял.
Зашёл на кухню. В рабочих штанах, в серой майке, руки по локоть в ссадинах и каких-то синих пятнах от старого масла. Пахло от него бензином и сладким — ел арбуз, наверное, в гараже, с мужиками.
— Приехала.
— Да.
— Мама как.
— Нормально. Семьдесят пять отпраздновала.
— Ну.
Он пошёл к раковине, долго мыл руки хозяйственным — намыливал, тёр щёткой под ногтями, смывал, опять намыливал. Ритуал. Вытер тем полотенцем, которое только для рук.
Открыл холодильник. Достал кастрюльку с окрошкой. Поставил на стол. Достал две тарелки, две ложки. Налил сначала ей, потом себе. Хлеб отрезал, положил на доску посередине.
Ели молча. Окрошка была кислая, с горчицей, как она любила. Он сыпал в свою ещё укроп — из морозилки, из зип-лока. Нина смотрела, как он сыпет, и ничего не говорила.
За окном гудели голуби на карнизе, и далеко, через два двора, кто-то долбил перфоратором — размеренно, тупо, по-летнему.
Он доел. Отодвинул тарелку. Взял хлебную корку, обмакнул в остатки, съел. Вытер губы тыльной стороной ладони.
— Ремень подтянул тебе. Проверь.
Нина кивнула.
Он встал, ушёл в комнату. Она услышала, как скрипнул диван, как щёлкнул пульт, как включился телевизор — звука не было, был только шорох, будто где-то далеко шумел прибой. Футбол, значит. Он смотрел футбол без звука всегда.
Нина собрала тарелки. Помыла под тёплой. Поставила на сушилку. Вытерла стол. Из окна было видно, как во дворе стоит его «приора» и её «калина», бок о бок, обе в пыли, обе на солнце.
Чемодан в коридоре был открытый, сарафаны смятые, зонт прислонён к боку. Она его ещё не разобрала. Разберёт вечером. Или завтра.