Мальчик сидел у калитки на перевёрнутом оцинкованном ведре. Футболка с выцветшим медведем сползала с одного плеча. Он смотрел, как муравьи тащат через колею сухой ломоть огурца — тащат, теряют, снова подбирают. Пыль на дороге уже была горячая, хотя солнце стояло невысоко.
Мимо с пустым тазом прошла бабка Нина — в резиновых калошах на босу ногу, поясница согнута под углом, взгляд куда-то в сторону огорода. Она ничего не сказала. Потом из дома, с зелёной лейкой, вышла Галина — в ситцевом халате, волосы наспех собраны, на переносице капельки пота. Прошла к бочке, зачерпнула, оглянулась на калитку.
— Сеня, с ведра слезь, промнёшь.
Мальчик кивнул и не слез.
Из летней кухни с коляской выкатилась Ира, жена Коли, старшего. В коляске спал малыш, накрытый марлей от мух. Ира прошла, не глядя по сторонам, к скамейке под яблоней.
Сеня смотрел на муравьёв.
Из пристройки — низкой, обшитой когда-то серой доской, — вышел Витя. Треники с оттянутыми коленями, майка, за ухом папироса. Остановился, посмотрел на мальчика дольше, чем все до него, и пошёл к колонке с ведром.
— Ты чего тут, — сказал по дороге.
— Муравьи.
— А.
Витя качнул ручку колонки, ведро застучало. Мальчик не двинулся.
В доме уже гремели кастрюлями. День начинался.
К обеду съехались все. Коля с Ирой и малышом; младший, Саша, с Наташей и двумя девочками-погодками; Людмила — без мужа, тот остался в Липецке на дежурстве; Сергей, муж Галины, приехал рано утром с рыбалки, в мокрых кедах. Подростки, сыновья Людмилы, Артём и Пашка, валялись в тени сарая с наушниками.
На летней кухне Галина резала огурцы в большую миску. Людмила обдавала кипятком банки.
— Галь, капусту-то будешь солить или как.
— Какая капуста, июль.
— Ну ранняя.
— Ранняя дрянь, Люд, кислая.
Людмила поджала губы.
— Мама говорит, две головки уже срезать пора.
— Срежем — не пропадут. Огурцы горят.
За стеной, в большой комнате, гудел телевизор — Сергей смотрел новости, там опять где-то горел лес. Бабка Нина прошла через кухню с чугунком.
— Сеню звали?
— Придёт, — сказала Галина, не поднимая глаз. — Куда денется.
Сеня пришёл. Сел на край скамьи у длинного стола во дворе, под навесом из шифера. Тарелок поставили на всех, но свою — с синей каёмкой — он узнал сразу, она всегда была его. Суп разливала Людмила, половник у неё был большой. До Сени дошла последней. В тарелке у него оказалось больше бульона и меньше картошки.
— Ешь, не ковыряй, — сказала Людмила и пошла к мужчинам.
За столом говорили все сразу. Сергей про бензин, Коля про шины, Наташа выговаривала Саше, что тот дал старшей девочке холодного компота. Бабка Нина ела молча, крошила хлеб в тарелку. Про Сеню никто ничего не сказал. Он выпил бульон, оставил картошку, слез со скамьи. Никто не спросил, почему.
— Галя, — окликнула её бабка, — в сельпо сходи, соли надо. И хлеба.
— Схожу.
Во дворе Буся, старая дворняга на цепи, сложила морду на лапы и смотрела на кухню. Артём с Пашкой ушли на пруд с полотенцем и бутылкой. Сеню они не позвали — мал, не их компания.
Пошла не сразу. Сначала в огород.
— Наташ, иди сюда, — позвала она старшую невестку. — Я тебе покажу, как помидор подвязывают. Ты же их узлом душишь, они тебе ничего не дадут.
Наташа подошла, встала рядом, кивала. Галина показывала — восьмёркой, не туго, пасынки долой. Солнце било в спину, по шее текло. Где-то кудахтали куры. На крыльце летней кухни сидел Сеня и дышал в кулак.
— Видишь, — говорила Галина, — вот так, и подвязку повыше, он же тянется.
— Угу.
— И огурец не забывай, у огурца плеть тонкая.
Мальчик на крыльце приподнял плечи, опустил. Вдохнул. На выдохе чуть присвистнуло — тихо, как у чайника, который ещё только думает закипать.
— Галь, — крикнула с веранды Людмила, — банки кто мыть будет.
— Иду.
На крыльцо никто не посмотрел.
Вечером, когда жара начала отпускать, Сеня залез под навес к велосипедам — там стоял и его детский, с погнутой рамой. Достал из кармана шорт белый пластиковый ингалятор, маленький. Потряс. Внутри булькнуло вхолостую. Прыснул в воздух — пшикнуло жидко, коротко, и кончилось. Попробовал ещё. Ничего. Сел на корточки, посмотрел на флакон, сунул обратно в карман, вытер нос рукой.
Бабка Нина прошла мимо с тряпкой.
— Ты чего тут сидишь, выходи, душно.
— Ага.
Он вышел. Во дворе пахло укропом и раскалённой пылью.
На обратном пути из сельпо Галина встретила у моста тётю Валю — та заходила к ним за яйцами. И вот теперь застряла минут на пятнадцать: про внучку, что поступила в техникум, про то, что в Петровском снова жгли стерню, несмотря на запрет, и ещё про сахар — почём в райцентре, почём тут. Галина кивала, переступала с ноги на ногу, почему-то всё думала, что соль тает, хотя соль таять не могла.
Когда вернулась во двор, Сеня сидел на ступеньках летней кухни и чертил палочкой в пыли. Чертил, стирал босой ногой, снова чертил.
— Помыл руки.
— Помыл.
— А чего не играешь с Настей, с Катей. — Это Сашины дочки.
— Они маленькие.
— Тебе с кем играть.
Он пожал плечами. Она уже шла дальше, с пакетом соли к кухне.
У пристройки Витя сидел на чурбаке, пил квас из мутной бутылки. Увидел мальчика — махнул.
— Иди сюда.
Сеня подошёл, остановился в двух шагах. От Вити пахло несвежим — папиросами и вчерашним.
— Гляди, — Витя ткнул пальцем в конёк пристройки. — Удод. Видал?
— Где.
— Да вон, с хохолком. Он сюда каждое лето, под крышу.
Мальчик щурился. Потом увидел. Улыбнулся коротко, одними губами, зубы не показал.
— На, — Витя протянул ему вторую бутылку, из-под лимонада, с квасом. — Холодный, в погребе стоял.
Сеня взял обеими руками. Сделал глоток, второй. Отдал.
— Спасибо.
— Иди, а то хватятся.
Не хватились. Но в этот самый момент на крыльце появилась Галина с ведром очисток курам. Она увидела: брат, чурбак, бутылка, мальчик рядом. Ведро в её руке стукнуло о перила.
Вечером пили чай на веранде. Самовар не топили — грели чайник на газовой плитке в углу. Варенье из прошлогодней вишни, сахар в жестяной банке, нарезанный батон. Сергей жаловался на комаров, Коля смеялся. Бабка Нина разливала.
Сеня прошёл через двор от пристройки к дому — тихо, вдоль забора. Галина увидела его через сетку на двери веранды. Поставила чашку.
— Витя, — громко сказала она, когда брат показался у колонки с пустым ведром. — Подойди.
Он подошёл, встал у ступеней. Не поднялся.
— Я тебе русским языком говорю, — ровно, как в классе. — Не подходи к ребёнку, от тебя разит.
На веранде все замолчали. Сергей положил ложку. Людмила повернула голову. Бабка Нина держала чайник на весу.
Витя посмотрел в землю.
— Понял.
— Ты слышишь меня.
— Слышу.
— Он астматик. Ему твой перегар ни к чему.
— Не подойду.
Развернулся, пошёл к пристройке. Сеня стоял у угла дома, прижавшись плечом к доскам. Не смотрел ни на Витю, ни на веранду. Смотрел куда-то в сторону сарая, где собака лежала на цепи, положив морду на лапы.
— Правильно, Галь, — сказала бабка Нина и поставила чайник. — Давно пора.
— А чего он, — начала было Людмила.
— Всё, — сказала Галина. — Пейте чай.
Больше об этом не говорили.
После чая Людмила увела Наташу в баню — проверить, как прогрелась. Мужчины докуривали у сарая. Бабка Нина собрала со стола чашки, составила в таз, понесла на кухню. Галина пошла за ней.
— Мам, ингалятор Сене кто покупал.
— Да Оля, я не знаю. Он с собой привёз.
— Сколько у него с собой было.
— Галь, я не проверяла. Он сам большой.
— Он астматик, мам.
— И что. У нас Шурка, соседкин, тоже был астматик, до армии вырос — и ничего.
Галина хотела сказать ещё, не сказала. Поставила миску в раковину. Во дворе было уже темно, только у пристройки горела лампочка под жестяным абажуром — Витя сидел у себя на пороге, курил.
Сергей заглянул в кухню.
— Ты скоро. Я лягу.
— Ложись.
— Чего ты злая.
— Я не злая. Иди.
Он пожал плечами и ушёл. Галина вытерла руки о полотенце, прошла в большую комнату, переоделась. У ширмы постояла, подумала зайти к Сене — он был в сенях, — но не зашла. Девять лет, не маленький, сам разберётся. Не обязательно на ночь целовать в лоб. Она легла, закрыла глаза. Где-то в огороде стрекотал кузнечик, упрямо, на одной ноте. Потом подумала: а чего я, собственно, злая. И ничего не ответила себе.
К ночи ветер с полей принёс сухость, но не прохладу. Грозу обещали второй день — на горизонте с вечера стояла лиловая стена, но уходила мимо, в сторону Тамбовской. Комары ещё гудели. В доме крутился вентилятор, зажёвывая у левой лопасти. Свет гас один за другим. Коля с Ирой ушли в летнюю кухню, где спали с малышом. Бабка Нина легла у себя за печкой.
Сеня лёг в сенях, на раскладушке у стены. Ему там стелили с первого дня — бабка сказала, у нас всегда тут мальчишки спали, прохладнее. Простыня была жёсткая, крахмальная, пахла сундуком. В щели между досками задувало пылью. Он лежал и слушал, как на кухне тётя Галя закрывает банки — глухо стучит крышками, крутит ключ.
Потом всё стихло.
Он проснулся от того, что не мог вдохнуть до конца. Воздух шёл до середины и останавливался, как будто упирался во что-то мягкое. Он сел. Свист в груди был уже отчётливый, на каждом выдохе. Пошарил в шортах под подушкой — ингалятор лежал там, где он его оставил. Потряс. Прыснул, закусив мундштук губами. Ничего. Прыснул ещё раз. Ничего.
Он встал, пошёл босиком через сени в дом. В коридоре было темно, пахло яблоками из кладовки. Дверь в большую комнату он открыл осторожно. Сергей спал на диване лицом к стене, храпел. Галина — на кровати за ширмой. Он постоял у ширмы. Не позвал. Слова не собирались. На «тётя Галя» не хватало выдоха.
Развернулся и пошёл обратно в сени. Сел на пол у раскладушки. Прислонился спиной к стене. Попробовал дышать медленно, как его учили — на четыре вдох, на шесть выдох. Выдох не шёл. Плечи ходили ходуном, втягивались межрёберные. Губы начинали холодеть изнутри. Он сидел и смотрел на свои колени в полосе лунного света из щели.
Витя возвращался от колонки с ведром. Он не пил с вечера — после разговора на веранде ушёл к себе, лёг и уснул, а проснулся среди ночи с сухим ртом и сорванной головой. Дошёл до колонки, накачал, выпил прямо из ковша. На обратном пути увидел, что в щели сеней — свет. Не свет — шевеление. Подошёл ближе. Дверь была приоткрыта.
— Ты чего, — сказал он тихо.
Сеня поднял голову. Губы у него были серо-синие, как чернила, которые промокнули. Открыл рот, хотел что-то сказать, не сказал, просто ткнул пальцем в грудь.
— Ингалятор где.
Мальчик протянул ему флакон. Витя встряхнул, понял.
— Пустой.
Сеня кивнул.
Витя выругался — одним коротким словом, в пол, себе.
— Сиди. Сиди, я сейчас.
Он вышел во двор. Постоял секунду у крыльца большого дома — будить или нет. В голове мелькнуло лицо сестры на веранде, её голос. Развернулся к сараю. Там, у стены, стоял его «Урал» — старый, чёрный, с потёртым седлом, с погнутым багажником, на который он когда-то возил мешки с комбикормом. Проверил колёса рукой. Переднее нормально, заднее мягче, чем надо, но ехать можно. Насос сунул в сумку, висевшую на раме.
Вернулся в сени. Взял мальчика на руки — тот был лёгкий, костлявый, как птица, — понёс к калитке. У калитки посадил на багажник.
— Держись за меня. За бока.
Сеня вцепился.
— До больницы двенадцать. Дотерпишь — дотерпим.
Он вывел велосипед за калитку, перекинул ногу. Педаль щёлкнула. Поехали.
Шоссе начиналось сразу за деревней. Асфальт днём плавился, к ночи отдавал тепло вверх, как печка. Фонарей не было. Луна стояла почти полная, слева над полем. Витя крутил педали стоя — так легче с двойным весом. На шее горело, спина под майкой промокла за первые двести метров. Он слышал за спиной, как мальчик дышит — со свистом на каждом выдохе, коротко, неровно.
Справа вдоль дороги шла лесополоса, чёрная в луне. Слева тянулось поле, полынь да сухая трава, и дальше ещё одно поле, до горизонта. Пылью пахло, ещё гарью откуда-то с востока. Витя думал: если на третьем километре тот неровный участок, где разбитый асфальт, пройдёт — дальше ровнее.
— Дыши, — говорил через плечо. — Не молчи. Мне надо слышать.
— Угу.
— Скажи что-нибудь.
— Не могу.
— Одно слово.
— Дядь Вить.
— Вот. Ещё.
Мальчик молчал.
На четвёртом километре заднее колесо пошло совсем. Витя почувствовал по тому, как начало мотать. Остановился у обочины, не слезая, придержал велосипед ногой. Достал насос.
— Слезь на секунду. Посиди на траве.
Снял мальчика, посадил в сухую полынь у обочины. Присел на корточки у колеса, начал качать. Насос был старый, поршень шёл со скрипом. Воздух входил плохо. Витя качал и слушал, как сзади, в полыни, сипит мальчик.
— Дядь Витя.
— Что.
— Мне страшно.
— Мне тоже. Ты дыши.
Накачал, сколько мог. Поднял мальчика, посадил обратно на багажник, сел сам. Пустое шоссе уходило в луну. Один раз навстречу прошла фура — ослепила, прогудела, унеслась. Витя успел подумать: если упаду — всё. Не упал.
На связь он не рассчитывал. В этом месте, он знал, телефон не ловит — только с бугра у поворота, и то через раз. Телефон у него всё равно остался в пристройке, на подоконнике. Вспомнил об этом уже на шестом километре, сплюнул в темноту.
В райцентр въехал на исходе ночи. Приёмный покой светился — единственное здание во всём квартале, где горели все окна. Бросил велосипед у крыльца, не пристёгивая, снял мальчика на руки. Сеня уже почти не говорил — только сипел и цеплялся за воротник майки.
Дежурная сестра подняла голову, посмотрела на них. Секунду — на Витю, на его лицо, на мокрую майку.
— Ребёнок, — сказал он. — Приступ. Астма. Ингалятор пустой.
— Сколько лет.
— Девять.
— Кто вы ему.
— Дядя.
— А родители.
— Потом. Потом. Он уже синий.
Она кивнула и крикнула в коридор:
— Марина Алексеевна.
Из-за двери вышла женщина в халате, лет сорока, со стетоскопом на шее. Посмотрела на мальчика.
— В процедурную. Небулайзер, кислород.
Витю в процедурную не пустили. Он остался в коридоре. Сестра смотрела на него поверх очков.
— Документы ваши.
— С собой нет.
— А ребёнка.
— Тоже нет.
— Вы откуда.
— Красное. Двенадцать от поворота.
— Пили сегодня.
— Нет.
— От вас пахнет.
— Вчера.
Она помолчала.
— Садитесь. Сейчас вызову кого надо.
Витя сел на деревянную скамейку у стены. Жёсткая, с облупившейся зелёной краской. Напротив висела таблица прививок, выцветшая. Положил руки на колени. Ладони у него мелко ходили, но он на них не смотрел.
Из процедурной слышно было, как работает небулайзер — ровный шорох, будто кто-то заваривает чай в большой кружке. Сквозь шорох — мальчик закашлялся. Потом ещё раз. Кашель был уже другой, с воздухом.
К стойке подошла молодая пара — женщина держалась за живот, мужчина сунул паспорт, сестра записала. Пара ушла по коридору. Где-то на улице завёлся мотор, заглох, завёлся снова. Витя подумал о велосипеде у крыльца — не увезут ли, — потом перестал думать.
Марина Алексеевна вышла минут через двадцать.
— Живой. Капельницу поставили, оставляем до утра. Вы, значит, на велосипеде.
— На велосипеде.
— Ну и ну.
Ушла. Сестра за стойкой сняла трубку, набрала номер. Витя слышал:
— Сельсовет Красного. Да, это больница, Марина Алексеевна просила сообщить. К нам поступил ребёнок, девять лет, Арсений, фамилию сейчас уточню, астматический приступ. Привёз дядя. Родителей нет. Передайте, пожалуйста, по адресу. Да. Спасибо.
Положила трубку, посмотрела на Витю. Он смотрел в пол.
— Вы там посидите пока.
В Красном телефон в сельсовете зазвонил рано — в седьмом часу. Дежурила тётя Рая, секретарь, она же уборщица. Записала на листочек, позвонила участковому. Участковый, Володя, знал всех в деревне. Сел в служебный УАЗ и поехал к дому Нины Ивановны.
Галина вышла в халате, с заспанным лицом. Увидела машину — и внутри похолодело, но не так, как пишут в книгах, а по-другому: будто её вынули изнутри и поставили рядом.
— Володь.
— Петровна, ничего страшного. Жив. Сеня ваш в райцентре, в больнице.
— Как в райцентре.
— Витя Николаевич увёз ночью. Приступ у парня был.
Она постояла, держась за перила. Бабка Нина выглянула из сеней — в платке, в ночной рубахе.
— Что там, Галь.
— Сеню в больницу увезли.
— Кто увёз.
— Витя.
Бабка села на ступеньку. Не заплакала. Только сказала:
— Господи.
Галина пошла в дом, запнулась о порог. Сергей уже сидел на кровати, натягивал штаны. Бабка Нина стояла в дверях с иконкой в руках. Людмила вышла из горницы в спортивном костюме.
— Галь, что.
— В больницу.
— Колю разбудить.
— Не надо.
— Оле звонить.
Галина вытащила из кармана телефон, посмотрела — сеть ловила одну палочку, мигающую. Здесь, у дома, так и было, нормально ловило только у бугра за калиткой.
— Потом, — сказала она, ни к кому.
Сергей завёл машину через десять минут. Галина села рядом — в том же халате, только застёгнутом по-другому, сверху кофта. Всю дорогу не сказала ни слова. Сергей пару раз начал — про дорогу, про то, что надо было ингалятор проверить, — и замолчал. Она смотрела в окно. Поле, поле, ещё поле. Потом подумала про пакет соли, который так и остался стоять на кухне, и тут же — что за дурь, при чём тут соль. Но соль не уходила.
В райцентре остановились у больницы. Галина вышла одна.
— Ты посиди в машине.
— Я пойду с тобой.
— Посиди.
Она поднялась по ступенькам. В приёмном пахло хлоркой и чем-то ещё — нагретым линолеумом, растворимым кофе из кабинета сестры. Коридор был длинный, в конце окно. На скамейке у стены, напротив двери с табличкой «Детское отделение», сидел Витя. В той же майке, уже высохшей коркой на спине, с соляными разводами под мышками. Волосы слиплись. Руки на коленях, пальцы переплетены. Он поднял голову, увидел сестру, не встал.
Она подошла. Не сказала ничего. Села на ту же скамейку, через два стула — ближе не получилось, между ними стояла чья-то спортивная сумка. Потом сумку забрала женщина, прошла мимо. Галина, не глядя, передвинулась на один стул. Потом на второй. Села рядом с братом. Между ними было дерево скамьи, тёплое — от него и от неё.
Она смотрела в пол. На линолеуме был жёлтый узор, потёртый по центру — тропинка, протоптанная тысячей ног.
Так они сидели. Минут десять, может, пятнадцать. В конце коридора открылась дверь, вышла санитарка с жёлтым пластиковым ведром, прошла мимо, не посмотрев. Шаги у неё были мягкие.
Галина встала. Пошла в другой конец коридора, где у стены стоял автомат с водой и снеками — синий, поцарапанный. Достала из кармана халата два смятых полтинника, разгладила, опустила один. Нажала кнопку. Бутылка с глухим стуком упала в лоток. Опустила второй. Взяла обе — они были холодные, запотели сразу. Вернулась.
Протянула одну Вите.
Он посмотрел на её руку. Взял бутылку. Пальцы у него были красные, в ссадинах — где-то оцарапал о цепь или о колючку. Открутил крышку — пластик щёлкнул — и начал пить. Пил долго, до половины. Галина смотрела, как у него на шее двигается кадык — вверх-вниз, вверх-вниз, и под щетиной, под грязной кожей, проступала жила.
Из-за двери детского отделения донеслось — Сеня повернулся на кровати, сетка под ним скрипнула.
Витя опустил бутылку. Подержал в руке. Поставил на пол рядом со своим ботинком.
— Оле я сама позвоню, — сказала Галина.
Витя кивнул. Допил то, что оставалось. Закрутил крышку. Поставил обратно на пол, рядом с первой.