Четверть десятого. Иду из «Магнита» с арбузом. Арбуз в сетке, сетка режет пальцы, я её на сгиб перекладываю — сначала на один, потом на другой. Астраханский, тридцать девять девяносто за кило, взял на восемь с половиной — почти триста сорок рублей. У кассы свечей не оказалось, пришлось обратно к стеллажу. Свечи тонкие, витые, шесть штук в пачке, сорок девять рублей. Мелочи не нашёл, сунул пятихатку.
Двор у нас старый, Ленинградский. Асфальт волной, каждый апрель эту волну кладут заново, и каждый апрель она поднимается обратно. Мимо сушилки, мимо Витькиной «Лады» с четвёртого подъезда — капот открыт третью неделю. Я не лезу. Сам разберётся, не маленький. Раньше бы, может, и спросил: клеммы глянуть, помпу послушать. Сейчас нет. У него своя голова.
У подъезда Кирюха. В трусах и резиновых сапогах. Пускает кораблик из коры в лужу от вчерашнего дождя.
— Деда, арбуз?
— Арбуз.
— Большой?
— На всех хватит.
— А гости когда?
— К двум.
Он кивает, как взрослый. Шесть лет, а кивок — Денискин. Один в один. У сына так же шея шла — чуть вбок и снизу вверх, будто что-то прикидывает, а отвечать ещё рано.
Поднимаюсь. Четвёртый этаж без лифта — у нас лифтов отродясь не было, дом восемьдесят четвёртого года. Сетка оттягивает плечо. Ничего, донесу. Доносил и тяжелее.
На кухне Ольга крутит салаты. Миска с картошкой, миска с морковкой. Фартук у неё новый, в подсолнухах, Лена из Северодвинска в прошлом году подарила.
— Пап, поставь в холодильник, пусть постоит. Порежешь к чаю.
— Ну.
— Свечи взял?
— Взял.
— Ты не забыл, в два?
— Не забыл, Оль.
Ставлю. В холодильнике тесно — курица, торт «Молочная девочка» из «Пятёрочки», лимонад детский, чьи-то пельмени, которые никто не ест. Засовываю арбуз вбок, между полкой и банкой огурцов. Он упирается хвостиком. Подвинул банку — теперь упёрся в картошку. Ну и пусть.
Кирюха на пороге кухни, в сапогах своих.
— Мам, а дядя Лёша тоже подарок подарит?
Ольга смеётся.
— А дядя Лёша — это кто у нас?
— Ну как. Лёша.
— Кирюш, это твой дед. Дедушка Алёша. А не дядя.
— А тётя Лена сказала — дядя Лёша.
Ольга вытирает руки о фартук. Секунду молчит.
— Ну тётя Лена пошутила. Давай, иди сапоги сними, полы мокрые.
Я стою у холодильника. Смотрю на свои руки. Руки старые. Мазут в складки въелся ещё в девяносто седьмом, двадцать восьмой год не отмывается, хотя мазута нет давно — с пенсии. Ничего не говорю. Иду в комнату, сажусь на диван. Телевизор включаю без звука. Там футбол, наши кому-то.
***
К двум приехали. Лена с двумя мальчишками — Серёжке десять, Мишке восемь. Соседка Тамара с мужем, они с Ольгой подруги ещё с того года, как Оля сюда переехала. Муж её, Виталий, молчаливый, в сером пиджаке, сразу на балкон — курить. И двоюродная тётка Ольги, баба Вера, приехала с Кегострова. Ей за семьдесят, колени плохие, поднималась минут десять, я слышал — на площадке останавливалась, пыхтела.
Стол в зале. Скатерть белая с золотой каймой, Валина ещё. Ольга её не убирает — стирает и стелет обратно.
Сажусь с краю, у окна. Место у меня с девяносто какого-то, — с той стороны, откуда к двери ближе. Если надо встать, налить, принести — я. Так повелось.
Кирюха в рубашке с бабочкой. Бабочка съезжает, он её поправляет двумя руками. Серёжка с Мишкой смотрят на него, как на цирк.
Выпили по первой — за Кирюху. Ольга детям — сок, взрослым — «Киндзмараули», это Лена привезла. Я пью чай. Не пью с сорока пяти. Бросил, как руку на базе зашивали после того случая с домкратом — там пять швов и по сей день, костяшка кривая.
Тост за именинника. Кирюха конфузится, прячется за спинку стула. Лена смеётся громко, у неё смех сестрин — в верхних нотах, с придыхом. Ольга на кухне, гремит тарелками, режет хлеб.
— Кирюх, иди сюда. Дядь Лёша тебе что подарит?
Достаю из кармана. Набор отвёрток в пластиковом чехле, шесть штук, «Зубр». Купил в «Петровиче» на Окружном неделю назад. Крестовые, шлицевые, средняя с битой. Рановато ему. Подрастёт — пригодится.
— Деда, спасибо.
— Не за что. Береги.
Лена хмыкает.
— Лёш Иваныч, ты бы лучше машинку ему. Он же пацан, ему игрушки надо.
— Отвёртки тоже игрушки. Правильные.
Она не отвечает. Наливает себе ещё, хотя вторая только пошла.
Минут через двадцать все разогрелись. Баба Вера рассказывает про соседа своего с Кегострова, который на лодке пьяный в Двину свалился. Тамара смеётся, прикрывая рот ладонью — у неё коронка передняя, стесняется. Виталий на балконе уже вторую курит, дым в форточку тянет, но всё равно пахнет. Баба Вера чихнула.
Лена поворачивается к своим пацанам. Серёжка и Мишка сидят рядом с Кирюхой, жуют оливье. Мишка вилкой ковыряет, горошек отдельно, морковь отдельно.
— Пацаны, — говорит Лена громко, через стол. — Слушайтесь дядю Лёшу. Он ваш спонсор, считай, у тёти Оли.
Смеётся.
Тамара кивает.
— Оль, тебе повезло со свёкром. Не каждому так.
Ольга не слышит, она на кухне, чайник свистит. Баба Вера хмыкнула в салат, но смолчала.
Я режу арбуз. Нож большой, кухонный, Валин. Арбуз спелый, брызнул соком на скатерть. Вытер пальцем, провёл в сторону.
Кирюха смотрит на меня. Не на арбуз, не на мать. На меня.
Кладу ему первый ломоть. Самый толстый, с серединой.
— Ешь, Кирюш.
— Ага.
Лена тянется к своим мальчишкам.
— И пацанам отрежь, дядь Лёш. Им тоже.
Режу. Всем режу. Молча.
Слово это, «спонсор», в голове осело. Не вынимается. Смеялись, чего. Смеялись, и смеялись.
***
Гости ушли к семи. Тамара мужа с балкона еле отклеила. Лена в прихожей обнималась, целовала Ольгу в щёку, пахнуло вином и туалетной водой — сладко, с розой. Пацаны Ленины меня в прихожей чуть не сбили — «до свиданья, дядь Лёш, до свиданья, дядь Лёш», оба разом.
Я им кивнул.
Дверь закрылась. Ольга пошла на кухню. Я — в свою комнату.
Комната у меня маленькая, восемь метров. Диван, шкаф, стол с лампой, приёмник «ВЭФ» на полке. Приёмник ещё рабочий, ловит «Маяк», хотя ловит с шипом. На стене — Валя, в платье с цветочками, Соловки, восемьдесят девятый. И Дениска рядом, десять лет, худой, в футболке с якорем.
Сел на диван. Снял часы, положил на стол. «Восток», механика, подводятся с утра. Сегодня не подвёл — забыл.
В коридоре Ольга гремит посудой. Потом на кухне ухнула сковородка — уронила. Матерится тихо, чтоб я не слышал. Слышу всё равно.
Спонсор. Ну.
Слово в голове крутится, как гайка, которая не на свою резьбу пошла. Крутить можно, а не идёт. Ещё раз и сорвёшь.
Пошёл на кухню. Полотенце на крючке — Валино, с петушком вышитым. Она сама вышивала, в восьмидесятом, на курсах. Петушок уже серый, стиран тысячу раз, а гребешок всё красный. Вытер руки, повесил обратно.
— Оль, я спать.
— Пап, чай будешь?
— Нет, Оль.
Она не настаивает.
***
Про Дениску говорить долго не буду.
Июнь двадцать первого. Он на ТЭЦ, подряд у них, меняли прожекторы на мачте освещения. Автовышка «ЗИЛ», старая, ещё с тех времён, когда я сам на такой мог бы работать, — ну, теоретически. Люлька сорвалась. Двенадцать метров. Доехали до Первой городской, не довезли.
Я в то утро был в гараже, на Сульфате. Аккумулятор у «Нивы» сдох, я его снял, нёс к Витьке — Витька тогда ещё сам ставил, до инфаркта. Шёл по рядам с аккумулятором, клеммы рукам мешали, зазвонил телефон. Положил на землю, ответил. Ольга звонила. Сначала долго не могла выговорить, я не понял. Думал — Кирюха. Потом понял.
Положил аккумулятор обратно. Помню, как на снег. Хотя июнь был, и никакого снега. И пошёл. Пешком. От Сульфата до Первой городской — через весь город, через мосты, через Кузнечиху. Я дошёл часа за три. Автобус мимо шёл, я его не заметил.
Валю я похоронил в девятнадцатом. Онкология, поджелудочная, быстро. Денис у меня один был.
Оля с Кирюхой тогда ко мне переехали. В трёшку. Своя у них была однушка в Майской горке, съёмная. Я сказал — живите. Места хватит.
Больше про это не будет.
***
Про счёт надо сказать, без этого не объяснишь.
Компенсация с ТЭЦ пришла в конце двадцать первого. Плюс от государства. Сумма приличная, цифру не буду. Оформили на Кирюху как целевой, «до совершеннолетия, с возможностью расходования на нужды ребёнка». Открывали в Сбере, на Поморской, вдвоём с Ольгой. Я — как дед, часть документов на мне шла. Ольга — мать, законный представитель.
Карточку к счёту сделали Ольге. «Пап, ну мне же удобней, в аптеку бегать, за Кирюхиным в магазин. Ты же в очереди у банкомата стоять не любишь». Я кивнул. Тогда не думал.
Первый год тянула по чуть-чуть. Я видел в выписке, когда сам в банк заходил — раз в квартал хожу, пенсию проверить. «Кирилл, секция плавания, „Водник“». Я спросил — а точно ходит. Она сказала — ходит, просто ты на работе занят. Я на работе в тот год уже не был, два года как на пенсии. Но промолчал.
Потом — «Кирюше на подарок, маме твоей, Вале, на кладбище. Я решётку хочу новую, эта заржавела». Решётка стоит как стояла, ржавая. Я её прошлой весной сам красил, суриком. Банку сурика потом в гараж унёс, там и стоит, на нижней полке.
Потом «лекарства», «лекарства», «лекарства». На двенадцать, на восемь, на пятнадцать. Кирюха болел отитом раз, да насморк обычный осенью. Лекарств на такие деньги не бывает, даже импортных.
Последнее, что я увидел в выписке в мае, — «Лене, на холодильник». Лена — это младшая Ольгина, из Северодвинска. У Лены двое пацанов без отца, живёт тяжело, я не против. Но холодильник — не с Кирюхиного счёта.
Я тогда выписку сложил, убрал в папку. Папка в столе, в левом ящике, под документами на гараж.
Ничего не сказал. Не потому что испугался. Потому что сразу не знал, как.
***
Через две недели после дня рождения пошёл в Сбер. На Поморскую. Дошёл пешком — от Ленинградского до центра недалеко, если по набережной. С моря дуло, конец июля, а дуло как в октябре. Архангельск, чего тут.
В Сбере очередь небольшая. Талон — К сто семьдесят второй. Сел. Рядом бабка с пакетом «Магнит», в пакете — тапочки в коробке, новые, с пенопластовыми вкладышами. Дождалась, пошла к окну, положила тапочки на стойку. Операционистка на неё посмотрела, ничего не сказала. Бабка стала объяснять — что-то про сына, про зятя, про неправильный размер. Её выслушали, отправили в обувной ряд на Троицкий, в Сбере тапочки не меняют. Бабка пошла, пакетом скрипит.
В Сбере пахнет как в любом Сбере — принтером, освежителем, людьми. На стенах плакаты про вклады, про кешбэк. Кешбэк мне не нужен. Вклад нужен.
Мой номер. Окно три. Операционистка молодая, лет двадцать восемь. Алина на бейдже. Волосы в пучке, на виске прядка выбилась, она её дует снизу, поправить руку лень.
— Здравствуйте. Переоформить счёт хочу. Целевой, на внука.
— Номер счёта знаете?
Достал папку. Папка старая, кожаная, ещё с базы, у меня там все документы, по папкам разложены: гараж, квартира, Валя, Денис, Кирюха. Подал ей выписку, свой паспорт, свидетельство о рождении Кирюхи, свидетельство о смерти Дениса. Договор на старый счёт — я его открывал, я основной вкладчик, Ольгина только карта второго держателя.
Алина печатала. Долго. Длинные ногти по клавишам — цок, цок. Потом подняла глаза.
— Вы хотите закрыть доступ по второй карте?
— Да. И чтобы до восемнадцати без досрочного снятия. Без органов опеки никто не трогает.
— Такая форма есть. Вклад на имя ребёнка, с ограничением. Проценты чуть ниже, но условие — до совершеннолетия. Снять досрочно — только с разрешения опеки и попечительства. Матери в том числе.
— Вот так и оформляйте.
Она снова печатала. Принтер зажужжал, выплюнул три листа. Один скрутился, она его ногтем разгладила. Подписал. Печать шлёпнула — раз, два, три. Пальцы у неё в кольцах, на правой два, тонких, с камушком.
— Алексей Иванович, карточку на этот счёт выпустить? Пополнять будете через кассу или через неё.
— Через кассу. Без карточки.
— Хорошо.
Расписался ещё раз, на корешке. Она согнула бумаги, скрепкой прицепила. Скрепка у неё была цветная, розовая.
— Это ваш экземпляр. Второй наш. Всё, Алексей Иванович.
— Спасибо, Алин.
— На здоровье.
Вышел. На Поморской пахло рекой и бензином с заправки на углу. Постоял, закурил — я не курю, но в кармане лежала Денискина пачка, трёхлетней давности, сухая как доска. Одна сигарета сломалась пополам, я её разминал, разминал, прикурить не получилось — зажигалка чихнула. Выбросил в урну, и сигарету, и пачку. Чего держал — сам не знаю.
Пошёл обратно пешком. На мосту ветер такой, что куртку хлопало по бокам. Ничего, дошёл.
***
Гараж на Сульфате я держал с девяносто шестого. Двенадцатый ряд, номер сто сорок один. Кирпич, яма, смотровая канава — сам копал, сам заливал. «Нива» у меня там стояла, двадцать первого года, я её в двадцать третьем продал, а гараж остался. Стеллажи по стенам, верстак, тиски «Стайер». Денискина зимняя резина на стропилах, так и висит — «Кама», шипованная, шестнадцатый радиус.
Я туда ходил раз в неделю. Просто так. Посидеть. Чаю с Колькой из десятого ряда попить — у Кольки электричество незаконно подтянуто, чайник электрический стоит, и две кружки с надписями «Лучший мужчина» и «С 8 марта», обе с одного склада.
В конце июля я Кольке и позвонил.
— Коль. Гараж отдаю.
— Лёш, давно пора. Цену какую.
— Четыреста.
— Четыреста возьмут за неделю. Даже шестьсот возьмут, если с ямой.
— Четыреста. Не торгуюсь.
— Ну смотри. Твой гараж.
Через три дня позвонил. Парень есть, тридцатник, на «Солярисе», нужен гараж под ремонт, кум посоветовал.
Встретились в субботу, в десять. Парень в рабочей куртке, руки в краске — машины перекупает, перекрашивает, видно. Имя не запомнил, не старался.
Обошёл, пощупал стеллажи, под верстак заглянул. В яму спустился по лестнице — лестница у меня металлическая, я её в двухтысячном сам варил, — поднялся.
— А крыша?
— Рубероид в прошлом году перестилал. Сам.
— Стеллажи оставите?
— Оставлю.
— Тиски?
— Оставлю.
Подумал. Поцокал губой.
— Триста пятьдесят.
— Триста восемьдесят. Яма сухая, ямы тут сухие редко.
— По рукам.
Привёз из «Соляриса» конверт. Плотный, бумажный, «Сбер» на нём отпечатан. Внутри пачка пятитысячными, банковская упаковка. Я пересчитал при нём, на верстаке. Триста восемьдесят, всё ровно. Руки у меня по пятитысячным ходят, я в девяностые ими зарплату раз пять в месяц считал, не сбиваюсь.
Отдал ключи. Три связки — от ворот, от замка внутреннего, от сарайчика. На сарайчике замок «Лисёнок», советский ещё, с ключом-шестигранником.
Парень уехал. Я ещё постоял у ворот минут десять. «Солярис» у него белый, пятой дверью хлопает плохо — не закрывается с первого раза. Ну его дело.
Денискину резину забрал. На плечо, все четыре колеса, по два в каждую сторону — и пешком до остановки. Привёз домой, положил на балкон. Пусть лежит. Ездить некому, выбросить — рано.
***
В тот же вечер сказал Ольге.
Она сидела за кухонным столом, чистила огурцы, собиралась банки крутить. Банки трёхлитровые, я ей с рынка притащил неделю назад. Крышки закаточные, машинкой я её в прошлом году учил пользоваться — она закатывала криво, одну банку пришлось переделать.
— Оль.
— Ага.
— Я счёт переоформил. Кирюхин.
Не сразу сообразила. Нож поставила. Посмотрела.
— В каком смысле.
— В том смысле, Оль. Целевой. До восемнадцати. Никто не снимет досрочно, ни ты, ни я. Только через опеку, если прижмёт.
— Пап.
— И ещё гараж продал. Триста восемьдесят положил отдельным вкладом, тоже на Кирюху. Тоже до восемнадцати.
Она сидит. Огурец в руке. Капля сока по запястью, на стол, на клеёнку.
— Пап, ты что, серьёзно?
— Серьёзно, Оль.
— А я… а как же… а на продукты?
— Продукты я буду покупать. Я и сейчас покупаю, ты просто цифры не складываешь. Квартплата на мне, как была. Свет, газ — на мне. Кирюхин садик я плачу. Одежду ему куплю к школе. Остальное — с твоей работы, Оль. Парикмахерская, клиенты, чаевые — это всё твоё. Как у людей.
— Пап, ты из-за Лены?
— Не из-за Лены, Оль.
— А из-за чего.
Я налил воды из-под крана. Стакан гранёный, Валя его из общепита принесла в восемьдесят пятом, в санатории под Кисловодском. Выпил.
— Из-за того, Оль. Что я не спонсор.
Она опустила глаза. Нож положила совсем. Огурец тоже.
— Пап, ты меня с Ленкой не ровняй. Я же ему мать.
— Ты мать, Оль. Матерью и будь. А спонсор — это другое.
Встал, пошёл в комнату. Больше не обсуждали. Потом на кухне банка звякнула — крышку уронила. Не пошёл подобрать.
***
Лена перестала звонить в первых числах августа.
Раньше — раз в три дня. «Оль, как Кирюха, Оль, я в субботу заеду, Оль, ты не забыла, мне на Серёжкин зуб нужно». Потом неделю тишина. Потом — раз в неделю. Потом — только по делу, сухо, как с чужой.
Ольга заметила с первого дня. Телефон в руках вертит, смотрит на экран, кладёт. Потом опять берёт.
— Пап, Ленка не звонит.
— Ну.
— Обиделась, что ли.
— Может, работы много.
— У Ленки работы? Она в палатке с выпечкой два через два.
Я плечами пожал. Нечего мне было ответить. И не хотел.
***
Баба Вера с Кегострова позвонила в середине августа. Позвонила не Ольге — Ольга ей к этому моменту сама неделю не звонила, — а на общий домашний. Мы его ещё держим, «Ростелеком», номер с восемьдесят четвёртого не меняли. Дениска смеялся когда-то: «Пап, чего ты его платишь, им же никто не звонит». Звонит, оказывается.
Трубку поднял.
— Алёш Иваныч, здравствуй.
— Здравствуй, Вер.
— Оля дома?
— Нет. На работе.
— Ну ты ей скажи. Я тут с Ленкой говорила. Ленка расстроена. Говорит, Ольга с родни нос задрала.
— Ну.
— Ты, Алёш, в эти бабьи дела не лезь, я сама скажу. Но имей в виду: Оля наша — она вообще-то на свёкре сидела. А теперь принцессу из себя изображает.
Я молчу. Трубка старая, тяжёлая, к уху прижимается плохо.
— Вер, ты это всё Оле сама скажешь?
— Скажу.
— Ну и скажи.
Положил. Ольге не передал. Она потом сама узнала — у них, у баб, быстро расходится.
***
Соседка Тамара не зашла в августе.
Она раньше заходила как минимум раз в две недели — у них с Ольгой какой-то чат в мессенджере, они там про мастеров маникюра писали, ну я туда не лазил. Но заходила и живьём — с тортиком, с разговорами на два часа.
В августе не было. Ольга на неё один раз в окно посмотрела — Тамара с Виталием мимо прошли, во двор, в свой подъезд. Поздоровалась через стекло. Тамара рукой махнула — и мимо.
Ольга от окна отошла. Ничего не сказала. Потом на кухню ушла.
***
Ольга стала курить на кухне в форточку.
Она лет десять как бросила, я знал. При мне — точно не курила, у нас негласно было: я не курю, значит, и в квартире никто. Валя и та на лестницу выходила, а у той стаж был с семьдесят третьего.
Во второй половине августа прихожу как-то в десять вечера от Кольки — там уже не мой гараж, но я у него часто сижу, чайку попьём. Захожу, Ольга на кухне, в форточке, дым тянет. Увидела меня — затушила в блюдце, блюдце под раковину.
— Пап, извини.
— Да ладно, Оль. Кури, если хочешь. Форточка — так форточка.
Она посмотрела на меня.
— Пап. Я дура была. Прости.
Я постоял в дверном проёме. Подумал, что сказать. Ничего не придумал.
— Оль, иди спать.
— Ага.
Больше не обсуждали.
***
В последних числах августа Кирюха пошёл первый день в подготовительную группу. Его из сада в подготовку переводят, это при школе, на Логинова. Полдня, как в саду. Ольга отводит, я встречаю.
В четверг он вышел с листком в руке. А4, чуть помятый по углу, в портфельном пластике ребро вмялось.
— Деда, это тебе.
— Мне?
— Ага. Нам задание дали. Нарисовать, кого любишь.
Взял. Рисунок синей гуашью. Большой танк, с башней, с пушкой, гусеницы толстые, в два ряда, каждый трак прорисован — старался. Рядом маленький танк, такой же, только меньше. У большого сбоку звезда. Кривая, но звезда.
Внизу рукой воспитательницы, печатными, округло:
«Кирилл Уваров. Мой дедушка».
Я стою у ворот сада. Рюкзак его в одной руке, рисунок в другой. За рюкзак зацепилась катышка шерсти, не могу её сдёрнуть — рука занята.
— А маленький — это ты?
— Ага. Я маленький, ты большой.
— Ага.
Пошли домой. Он за руку меня держал, ладошкой пыльной — где он её так запылил, непонятно, цемент они, что ли, месили. Через три двора, мимо «Магнита», мимо той же лужи, где он в июле кораблики пускал. Лужа пересохла, осталась трещина в форме подковы.
Дома я рисунок повесил на холодильник. Магнитом. Магнит у меня один давно — сувенирный, «Архангельск», с парусником и надписью. Дениска привёз в двадцатом, из командировки на Соловки, там они на турбазе генератор чинили. Магнит держит слабо, как все сувенирные, но этот рисунок удержал. Утром ещё раз проверил — висит.
***
Утром Ольга встала раньше обычного. Я слышал через стенку — чайник, потом шаги, тапок шаркает.
Вышел на кухню. Она у холодильника. Стоит, смотрит на рисунок. Пальцем угол прижала — угол завернулся.
Я налил себе чаю. Она налила кофе — растворимый, «Жокей», из банки. Ложка звякнула, не то две, не то три раза.
— Пап.
— Ну.
— В субботу треску пожарю, будешь?
— Буду.
— Кирюхе тоже?
— Тоже.
Села за стол. Я напротив.
За окном с моря дуло. У нас так в августе бывает, особенно к концу: холод ползёт с Двины, хоть свитер доставай. Двое голубей на карнизе, серые, на улицу чихать хотели. Один клювом в пёрышки лезет, другой смотрит.
— Пап.
— Ну.
— Я на работу выхожу в две смены. С понедельника. В «Причёске» женщина в декрет ушла, я её место беру.
— Это хорошо, Оль.
— Ага.
Допили. Она встала, пошла будить Кирюху. Из его комнаты — возня, «не хочу-у», потом «ну мам», потом смех. Встал.
Я остался за столом. Чайник ещё тёплый. Полотенце Валино на крючке, с петушком. Рисунок на холодильнике держится — танк большой, танк маленький, и подпись воспитательницыной рукой. Звезда сбоку кривая.
В субботу она треску пожарила. Простую, в муке, на сковороде. Треска свежая, с рынка на Урицкого — я сам взял, триста сорок за кило, филе, под заказ отрезали. Картошки отварила, в мундире. Укроп порезала.
Ели втроём. Кирюха сначала треску ковырял вилкой, потом рукой кусок расплёл — пальцами ел, Ольга не ругалась. Я тоже ничего не сказал. Он же пацан.
Ольга перед тарелкой молча перекрестилась — Валя так делала, я и забыл. Кирюха посмотрел, повторил, криво, слева направо.
— Деда, а это зачем?
— Так, Кирюш. По-нашему.
— Понятно.
Ели молча. Снаружи по Ленинградскому шёл восьмой автобус. Я его по звуку движка слышу — старый «ЛиАЗ», у него на подъёме передача хрипит, лет пять уже так хрипит. Его в парке не любят, говорят, дизель перебирать надо, а всё не перебирают.
Ольга положила мне ещё кусок.
— Пап, костей нет, я выбрала.
— Вижу, Оль. Спасибо.
Вот и всё, чего тут.