Часть 10
Время до завтра.
Он встал, бросил на стол мелочь за чай.
— Я остановился на Лиговке, он бросил листок с точным адресом. Придёшь сама. До утра. Не придёшь — утром я иду в Большой дом.
И ушёл.
Она осталась сидеть в прокуренной чайной, глядя в одну точку. Вокруг галдели посетители, звенела посуда, где-то играл патефон. А она не слышала ничего. Только стук собственного сердца и слова Игната: «Придёшь сама».
Она пришла.
Ночь. Лиговка. Грязный номер с продавленной кроватью и обоями в жёлтых разводах. Игнат ждал её — сидел за столом, курил, пил водку из мутного стакана. Увидев её на пороге, усмехнулся.
— Я знал, что придёшь. Ты умная. Умные всегда приходят.
Она стояла, прижавшись спиной к двери. В пальто, в платке, с побелевшим лицом.
— Дай слово, — сказала она. — Что отца не тронешь. Что бумагу сожжёшь.
— Слово даю. Мужицкое. Крепкое.
Он поднялся, подошёл к ней. Взял за плечи, снял платок. Волосы рассыпались по плечам. Он провёл по ним рукой — грубо, по-хозяйски.
— Красивая. Я же говорил — красивая. И будешь моей. Не по любви, так по нужде. Мне всё равно.
Она не отвечала. Стояла, глядя куда-то сквозь него.
Он начал расстёгивать её пальто. Медленно, смакуя каждую пуговицу. Пальто упало на пол. Потом платье. Она осталась в сорочке, дрожащая, беззащитная.
И в этот момент она вспомнила Алексея.
Тогда, в Забытом, он тоже брал её силой. Грубо. Жёстко. Но там было другое. Там была тьма, но в этой тьме горел огонь. Он смотрел на неё — и в его глазах было что-то живое, что-то, что разрывало его самого изнутри. Он ненавидел себя за то, что делал. И она это чувствовала. И от этого боль становилась другой — общей, разделённой, почти нужной.
Игнат смотрел иначе. В его глазах было только довольство. Сытое, хозяйское. Он получил, что хотел. Сломал. Победил. И никакой боли, никакого раскаяния — только удовольствие от власти.
Он толкнул её на кровать. Навалился сверху — тяжёлый, потный, пахнущий водкой и табаком. Она отвернула лицо, зажмурилась.
«Там было про другое», — стучало в голове. «Там было про жизнь. Здесь — про смерть».
Он брал её долго, грубо, без жалости. Она не кричала. Не плакала. Только сжимала зубы и считала про себя — до ста, до двухсот, до тысячи. Лишь бы не слышать его дыхания, его хрипов, его довольного бормотания.
Когда всё кончилось, он отвалился, закурил.
— Вот и ладно, ничего что я у тебя не первый— но последний на всю жизнь сказал он. — Вот и хорошо. Теперь ты моя, Елеонора. По-настоящему. Привыкай.
Она встала. Медленно, превозмогая боль и тошноту. Оделась. Он смотрел на неё с кровати, щурясь от дыма.
— Я приду завтра, — сказал он. — . И когда захочу. Ты поняла?
— Поняла, — ответила она деревянным голосом.
— А бумагу я сожгу. Как обещал. При тебе. Чтобы ты не сомневалась.
Он достал из кармана сложенный лист, чиркнул спичкой, поджёг. Бумага вспыхнула, закрутилась в пепле, упала на пол чёрным лоскутом.
— Всё. Отца твоего никто не тронет. Живи спокойно. И меня жди.
Она вышла в ночь. Лиговка гудела пьяными голосами, где-то дрались, где-то пели. Она шла, не разбирая дороги, и снег падал ей на лицо, смешиваясь со слезами, которые она наконец позволила себе.
Она думала об Алексее. О его руках — грубых, но горячих. О его глазах — тёмных, но живых. О том, как после той ночи он упал перед ней на колени и просил прощения. И она простила. Потому что там, в той грубости, была любовь. Страшная, изломанная, воровская — но любовь.
Здесь любви не было. Была сделка. Было насилие. Был холод.
Она подошла к Неве, долго стояла у парапета, глядя на чёрную воду. Потом развернулась и пошла домой. К отцу. К брату. К жизни, которая теперь никогда не станет прежней.
Проходили дни. Игнат появлялся раз в месяц на два дня, иногда чаще. Она терпела. Молчала. Отец ни о чём не догадывался — она научилась прятать синяки под одеждой, усталость за улыбкой, тоску за работой.
Однажды, после очередного его визита, она сидела у окна и смотрела на снег. И вдруг ясно, до дрожи, поняла: Игнат не остановится. Ему мало её тела. Ему нужна её душа. Её сломленность. Её покорность. И он будет давить, пока не получит всё.
(продолжение следует)