«Воскресение» — роман, который Церковь возненавидела, критики проглядели, а я по-настоящему прочёл только в пятьдесят лет
Перечитано. Осмыслено. Написано честно.
Тридцать лет назад я читал «Воскресение» Толстого так, как читают школьники: по диагонали, с ощущением, что вот-вот поймёшь, «о чём это», и можно будет закрыть. Поставил галочку — прочитал классику. Нехлюдов раскаивается, Катюша страдает, богатый виноват перед бедной — ну и всё понятно. Социальный роман, девятнадцатый век, угнетение народа. Скучновато.
На прошлой неделе я снова взял эту книгу с полки. Не знаю зачем. Наверное, потому что стукнуло пятьдесят, и что-то внутри начало требовать ответов на вопросы, которые в двадцать лет казались риторическими. И вот тогда меня накрыло.
Это не роман о раскаянии аристократа. Это — безжалостный, методичный, почти хирургический разгром православной церкви. Написанный человеком, которого эта самая церковь потом отлучила. И разгром этот так тщательно упакован в «гуманизм» и «нравственность», что его не заметили ни цензоры, ни батюшки — пока не стало слишком поздно.
СЦЕНА, КОТОРУЮ ВЫРЕЗАЮТ ИЗ ШКОЛЬНЫХ ПЕРЕСКАЗОВ
В третьей части романа Толстой описывает православную литургию. Нехлюдов наблюдает за богослужением в тюремной церкви. И здесь начинается то, от чего у меня перехватило дыхание. Толстой описывает обряд — шаг за шагом, жест за жестом — без единого злого слова. Просто фиксирует. Что именно делает священник. Что он говорит. Что происходит с хлебом и вином. Что думают при этом заключённые.
Это было страшнее любого памфлета. Памфлет можно отвергнуть. А вот когда тебе спокойно, без интонации, просто описывают то, во что ты веришь — ты вдруг видишь это впервые.
Толстой не говорит: «это ложь». Он просто показывает. И в этом показе — убийственная пустота. Священник совершает манипуляции с едой и бормочет слова на языке, которого никто не понимает. Заключённые стоят, потому что положено стоять. Бог при этом не присутствует нигде. Его нет в тексте — не потому что автор это утверждает, а потому что его там просто не видно.
Вот что такое настоящий атеизм в литературе. Не богохульство. Не скандал. А — описание реальности без купюр, в которой Бог оказывается лишним персонажем.
ПОЧЕМУ ЭТО НАЗЫВАЛИ «НРАВСТВЕННЫМ» РОМАНОМ
Синод отлучил Толстого от церкви в 1901 году — уже после «Воскресение». В официальном определении сказано, что он «проповедует ниспровержение всех догматов православной церкви». Но публика, в том числе образованная, восприняла роман иначе: как историю нравственного очищения, как призыв к добру, как критику судебной системы.
Всё это тоже правда. Но это — поверхностный слой. Толстой был хитрее, чем принято думать. Он прекрасно понимал: если написать антирелигиозный трактат, его закроют. А если написать роман о человеческом страдании — его прочтут. И пока читатель плачет над судьбой Катюши, в него уже входит нечто другое.
Нехлюдов в финале читает Евангелие. Казалось бы — вот оно, обращение, спасение. Но что именно он там читает? Заповеди блаженства. И приходит к выводу: исполнить их — значит разрушить весь существующий порядок. Государство, суд, армию, собственность. Всё то, что церковь благословляла веками.
Толстой использовал Евангелие против церкви. И это был удар, от которого она не оправилась.
ЧТО Я ПОНЯЛ В ПЯТЬДЕСЯТ, ЧЕГО НЕ ПОНЯЛ В ДВАДЦАТЬ
В двадцать лет я читал «Воскресение» как историю. В пятьдесят я читал его как диагноз. Диагноз институтам, которые существуют не для людей, а сами для себя. Суд — не для справедливости. Тюрьма — не для исправления. Церковь — не для Бога.
Толстой это знал. И написал роман, в котором каждый из этих институтов проходит через одного человека — Катюшу Маслову — и каждый её ломает. А единственный, кто пытается ей помочь, — это человек, который отказывается от всех этих институтов по очереди. Отказывается от дворянства. От права собственности. От привычного суда совести, который удобен и необременителен.
И от церкви — тоже. Тихо. Без деклараций. Просто — перестаёт в неё заходить.
Я закрыл книгу и долго сидел. За окном шёл дождь. Я думал о том, сколько всего мы носим в себе — ритуалов, слов, убеждений — не потому что верим, а потому что так положено. Потому что стоять надо. Потому что все стоят.
Толстой написал об этом сто двадцать лет назад. А я дочитался только сейчас. Видимо, для некоторых книг нужно сначала прожить жизнь.
Мы с женой часто перечитываем классику. И открываем каждый раз что то новое и непройденное ранее.
А вы?