Мне 64. Первый отпуск за двенадцать лет я выбрала сама, и свекровь узнала об этом по путёвке, которую я прилепила магнитом к холодильнику.
Магнит был старый, с надписью «Анапа, 2009». Оттуда мы и начинали считать. Тогда у Валентины Петровны заболела спина, и Олег сказал: «Мам, ну один сезон, мы приедем, перекопаем». Один сезон растянулся на двенадцать.
Каждый июнь повторялось одно и то же. Я приходила с работы, ставила сумку на табурет, снимала туфли. Телефон уже звонил. Свекровь спрашивала не «как ты», а сразу по делу.
– Тома, ты когда берёшь? С двадцатого или с первого?
Я отвечала, что ещё не решила. Она решала за меня. Двадцатого июня, грядки, картошка, клубника, побелка, смородина, крыша сарая. К середине июля у меня трескалась кожа на ладонях, и я мазала их вазелином по ночам, чтобы муж не видел. Он бы расстроился. А если бы расстроился, ничего бы всё равно не изменилось.
В прошлом феврале я зашла в поликлинику по поводу колена. Врач, молодая женщина с короткой стрижкой, посмотрела снимок и сказала прямо:
– Вам нельзя на корточках. Год, два – и операция.
Я кивнула. И вышла на улицу, где дул сырой ветер с реки. Почему-то заплакала не от колена, а от того, что никто, кроме этой чужой женщины, не сказал мне за двенадцать лет: «тебе нельзя».
Вечером я смотрела, как Олег ест котлеты. Он ел тихо, как ел всегда. Я спросила ровно:
– Олег, а помнишь, мы собирались в Кисловодск?
Он поднял глаза.
– Это когда?
– В две тысячи десятом.
Он пожевал. Подумал. Сказал, что мама ведь одна, что сезон, что неудобно.
– Мне тоже неудобно, – ответила я. И сама удивилась, как спокойно это прозвучало.
В марте я пошла в кассу санатория на улице Советской. Женщина за стеклом оформляла путёвку долго, печатала одним пальцем. Я сидела и смотрела на её руки. Свои прятала в рукава.
– Двадцать один день, двухместный одноместно, – перечисляла она. – Полный пансион, нарзанные ванны, терренкур.
Я заплатила со своей карты. Той, которую завела три года назад и о которой дома никто не знал. Не от жадности. От тишины, которую мне хотелось хотя бы где-то иметь.
Путёвку я привезла и положила под свитера. А в мае, когда пришло подтверждение по почте, распечатала и повесила на холодильник. Рядом с магнитом «Анапа, 2009».
Свекровь увидела это в субботу. Она приехала без звонка, как умела, с пакетом рассады. Встала у холодильника, поправила очки. Читала долго.
– Тамара, это что?
– Это мой отпуск, Валентина Петровна.
– А дача?
– А дача в этом году без меня.
Она села на табурет. Тот самый, на который я ставила сумку все эти годы. Посмотрела на Олега. Он смотрел в пол. Я вдруг заметила, что у него лысина стала шире, чем в прошлом июне, и подумала об этом спокойно, будто про соседа.
– Ты меня бросаешь, – сказала свекровь.
– Я еду в санаторий. На три недели. С коленом.
– У меня тоже колено.
– Знаю, – ответила я. – Мы с вами обе немолодые.
Она ушла в другую комнату и там сидела до вечера. Олег варил пельмени. Молчал. Потом сказал в спину:
– Тома, ну мать же.
Я вытерла руки полотенцем. Аккуратно сложила его пополам.
– Олег, мне шестьдесят четыре. Если не сейчас, то уже и не надо.
Он не ответил. Иногда «не ответил» – это и есть ответ.
В поезд я села одна, в четверг, в шесть утра. Провожать никто не вышел, и это было не обидно, а просто тихо. Вагон пах бельём и кофе из титана. За окном поплыли гаражи, потом поле, потом редкий лес. Я достала термос, налила чай. Руки в вазелине, но уже не потому, что земля, а потому что привычка.
На столике лежала путёвка. Двадцать один день. Моих.
Я смотрела в окно и думала простую вещь. За двенадцать лет я ни разу не спросила себя, чего мне хочется в июне. Мне хотелось моря. Мне хотелось тишины. Мне хотелось сидеть на лавочке и слушать, как чужие люди разговаривают о своих, не моих, делах.
Поезд дёрнулся на стрелке. Чай плеснул на блюдце. Я засмеялась вслух, негромко, и женщина с верхней полки посмотрела сверху с интересом.
– Первый раз еду одна, – сказала я ей зачем-то.
– И как?
Я подумала.
– Пока страшно. Но уже хорошо.