Касьянов молчал, отпираться было бессмысленно.
— Ты не Куприянов, — продолжал третий. — Куприянов был ниже ростом, и у него не было такого шрама.
Он указал на шею Касьянова. Тонкий белый рубец, след от осколка. Касьянов получил его под Берлином. Этот шрам — сорок пятый год, берлинская операция. Куприянов погиб в сорок четвёртом, он не мог быть под Берлином.
Касьянов понял: его раскрыли. Он оценил расклад. Трое в комнате, минимум один за дверью. Оружия при нём нет, обыскали на входе. Шансов почти не было, но «почти» не значит «совсем». Он рванулся к окну, не успел. Удар сзади, по затылку. Тяжёлый, профессиональный. Свет в глазах погас.
Когда он очнулся, руки были связаны за спиной. Ноги привязаны к ножкам стула. Третий человек сидел напротив, смотрел без выражения.
— Значит, СМЕРШ или как там сейчас вас называют? МГБ? Сколько вас?
Касьянов молчал.
— Кто командует операцией?
— Молчание.
Третий кивнул кому-то за спиной Касьянова. Удар в челюсть. Голова мотнулась. Кровь потекла из разбитой губы.
— Ещё раз. Сколько вас?
Касьянов сплюнул кровь.
— Иди к чёрту!
Следующий час был долгим. Его били. Методично, умело. Не чтобы убить, чтобы сломать. Касьянов молчал. Он знал, что заговорит. Все говорят. Вопрос времени. Но каждая минута молчания — время для группы. Время понять, что он провалился. Время уйти.
Под утро его бросили в подвал. Сырой бетонный пол. Темнота. Боль во всём теле. Он лежал и думал. Они знали. С самого начала. Всё. Ловушка. Котов. Пивная. Предложение работы. Спектакль. А значит, предатель не в местном управлении, ближе. Кто-то из группы. Грач? Демин? Один из них сдал план внедрения.
Касьянов закрыл глаза. Если он не выберется, они следующие. И Ермолов не будет знать, от кого ждать удара.
Где-то наверху хлопнула дверь. Шаги по лестнице. Много шагов. Они возвращались. Касьянов приготовился к худшему. Но дверь подвала не открылась. Шаги прошли мимо. Потом голоса. Обрывки слов: «Облава на Молдаванке». «Уходим через порт». «Этого с собой».
Его собирались забрать. Куда — неизвестно. Зачем — понятно. Живым он им нужен. Пока нужен. А это значило одно. У него ещё было время. Касьянов начал работать над верёвками.
Ермолов ждал сигнала до рассвета. Касьянов должен был выйти на связь через тайник не позже четырёх утра. Условный знак — меловая черта на столбе у входа в порт. В пять утра Грач проверил точку. Пусто. В шесть — снова. Ничего. К семи стало ясно. Касьянов не вернётся.
Ермолов собрал группу. Теперь их осталось трое. Конспиративная квартира на Слободке оказалась слишком большой и слишком тихой. Грач стоял у окна. Смотрел на улицу. Лицо каменное. Демин сидел в углу. Нервно крутил в руках незажжённую папиросу. Ермолов молчал, думал. Два человека за две недели. Шорин убит, Касьянов захвачен или мёртв. Операция под угрозой провала. Но главное не это. Главное — откуда Тарзан знал.
О Шорине ещё можно было объяснить. Контрнаблюдение. Засекли слежку, вычислили группу захвата, подготовили засаду. Тарзан — профессионал, он мог это сделать сам. Но Касьянов — другое. Легенда была безупречной. Внедрение шло постепенно, по всем правилам. Котов проверял его две недели и всё равно не должен был раскрыть. Биография выверена по архивам, детали достоверны. И всё равно раскрыли. Не просто раскрыли, ждали. Готовили ловушку. Знали, кто он ещё до того, как он вошёл в тот дом.
Это означало одно — утечка. Кто-то сообщил Тарзану о плане внедрения, о легенде Куприянова, о том, что Касьянов не тот, за кого себя выдаёт.
Ермолов посмотрел на Грача, на Демина. Один из них. Или оба. Или никто, и Тарзан просто настолько хорош. Но в третий вариант Ермолов уже не верил. Он достал папиросу, закурил, затянулся глубоко.
— Нас сдали, — сказал он негромко.
Грач обернулся от окна. Демин поднял голову.
— Кто-то передаёт информацию Тарзану. Кто-то, кто знает о наших планах.
Грач нахмурился.
— Вы на нас думаете?
— Я думаю на всех, включая себя.
— Это бред. Мы прошли с вами всю войну.
— Война закончилась. Люди меняются.
Тишина. Демин сказал:
— Я не предатель. Можете проверять как угодно.
— Проверю.
Ермолов подошёл к столу. Разложил карту города.
— С этого момента — новые правила. Каждый получает свою информацию. Разную. Ложную. Посмотрим, какая утечёт.
Грач кивнул. Он понимал метод. Классическая проверка на крота.
— Что с Касьяновым?
— Попробуем вытащить, если он ещё жив.
— А если нет?
Ермолов не ответил. Они разошлись. Каждый в свою сторону. Каждый со своим куском ложной информации. Грачу Ермолов сказал, что завтра ночью будет облава на Молдаванке силами местной милиции. Цель — зачистка притонов. Демину — что через три дня прибудет подкрепление из Киева. Шесть человек. Будут ждать на железнодорожном вокзале. Обе версии — выдумка. Никакой облавы не будет. Никакое подкрепление не приедет. Оставалось ждать.
Ермолов вернулся на свою квартиру. Сел у окна. Смотрел на улицу. Город просыпался. Женщины шли на рынок. Дети бежали в школу. Обычное утро. Мирное. Но где-то в этом городе, в каком-то подвале, Касьянов либо уже мёртв, либо ждёт смерти. И где-то Тарзан смотрит, слушает, ждёт следующего хода. Ермолов закрыл глаза. Он устал. Впервые за долгое время по-настоящему устал.
На войне было проще. Враг носил форму. Линия фронта была видна. Ты знал, кто свой, кто чужой. А здесь всё размыто. Враг выглядит как друг. Свои могут оказаться чужими. И каждый шаг — в темноте. Он думал о Тарзане, о Северове. Человек, который прошёл ту же войну, который воевал на той же стороне, который получал те же ордена. Что сломалось внутри него? Или ничего не сломалось?
«Может, он всегда был таким? Может, война просто сняла маску? А может, наоборот? Может, война надела маску? А теперь он стал тем, кем был всегда? Хищником». Ермолов открыл глаза. «Философия не поможет. Нужно действовать».
Два дня он ждал. На третий получил ответ. Демин пришёл на встречу взволнованный.
— На вокзале облава! — сказал он. — Милиция перекрыла все входы. Проверяют документы у всех.
Ермолов смотрел на него спокойно.
— Откуда знаешь?
— Был там утром. Еле ушёл.
— Зачем ты был на вокзале?
Демин замялся.
— Хотел проверить. На всякий случай.
— Проверить что?
— Ну... прибытие подкрепления. Вы же сказали — шесть человек.
Ермолов молчал.
— Вот оно.
Демин знал про вокзал, про подкрепление, которого не существует. Он пошёл туда и нарвался на облаву. Но облаву устроила не милиция, облаву устроил Тарзан, чтобы перехватить шестерых несуществующих оперативников. Информация утекла от Демина.
Ермолов смотрел на него. Молодое лицо, испуганные глаза, нервные руки. Предатель? Или просто дурачок, который сболтнул лишнее?
— Кому ты рассказал про подкрепление?
— Никому, клянусь!
— Подумай хорошо.
Демин побледнел.
— Я никому... Только... Что — только?
Пауза.
— Вчера вечером я был в пивной. Разговорился с одним человеком. Он спросил, надолго ли я в Одессе. Я сказал — пока работа не закончится. Он спросил, какая работа. Я сказал — жду товарищей. Сказал — скоро приедут.
Тишина.
— Ты сказал, сколько?
Демин опустил глаза.
— Может быть... не помню точно. Выпили много.
Ермолов не повысил голос, не ударил, не закричал. Он просто смотрел. И Демин под этим взглядом съёжился, будто его окатили ледяной водой.
— Я не хотел, я не думал...
— В том и проблема. Ты не думал.
Ермолов отвернулся. Демин не был предателем. Он был слабым звеном, болтуном. Человеком, который под алкоголем теряет контроль. Тарзан это вычислил, подослал кого-то, разговорил, вытащил информацию по кусочкам. Профессиональная работа.
— Этот человек в пивной? — сказал Ермолов. — Опиши его.
— Обычный мужик, лет сорок, седина на висках, шрам на подбородке. Назвался Степанычем.
Ермолов запомнил.
— Ты отстранён, — сказал он. — Сиди на квартире, никуда не выходи, ни с кем не разговаривай. Если увижу тебя на улице, пристрелю лично.
Демин кивнул. Он не спорил. Он понимал, что легко отделался.
Ермолов вышел. На улице моросил дождь, мелкий, холодный, осенний. Теперь их осталось двое. Он и Грач. Касьянов в плену или мёртв. Демин вне игры. Шорин в могиле. А Тарзан сидит где-то в своём логове и смеётся. Но кое-что Ермолов всё-таки получил. Описание человека. Степаныч. Седина. Шрам на подбородке. Это был след. Тонкий, почти невидимый, но след. И Ермолов собирался по нему пойти.
Степаныча нашли на четвёртый день. Грач работал по пивным Молдаванки, тихо, аккуратно, не привлекая внимания. Заходил, брал кружку, садился в угол, слушал, смотрел. На третий вечер он увидел человека, похожего на описание. Лет сорок, седина на висках, шрам на подбородке. Сидел у стойки, пил водку, разговаривал с барменом. Грач не стал подходить. Дождался, пока тот выйдет. Пошёл следом. Степаныч шёл не таясь, не проверялся. Обычный человек после обычного вечера в пивной. Он дошёл до дома на Прохоровской. Вошёл в подъезд. Третий этаж, квартира слева. Грач запомнил адрес и вернулся к Ермолову.
Следующим утром они установили наблюдение. Степаныч жил один. Работал сторожем на швейной фабрике. Ночные смены через двое суток. Свободное время — пивные, иногда рынок. Обычная жизнь обычного человека. Но дважды в неделю он ходил в одно и то же место. Фотоателье на Ришельевской. Заходил с чёрного хода, выходил через полчаса. Фотоателье принадлежало некоему Зильберману. Официально — портреты, свадьбы, документы. Неофициально, судя по всему, — точка связи.
Ермолов решил брать Степаныча после очередного визита в ателье. На обратном пути. Тихо, без свидетелей. Операцию назначили на вечер вторника. Грач ждал в подворотне на Екатерининской. Ермолов — в машине за углом. Степаныч вышел из ателье в девятом часу. Двинулся привычным маршрутом, через проходные дворы к Молдаванке. Грач шёл за ним. Дистанция — тридцать метров. Достаточно близко, чтобы не потерять, достаточно далеко, чтобы не спугнуть.
Степаныч свернул в арку. Грач ускорил шаг. Вошёл в арку следом и замер. Двор был пуст. Никаких дверей, никаких выходов. Тупик. А Степаныча не было. Грач обернулся. Поздно. Удар обрушился сзади. Что-то тяжёлое, металлическое. Грач упал на колени. Перед глазами поплыло. Второй удар — и темнота.
Ермолов ждал в машине пятнадцать минут. Двадцать. Тридцать. Грач не появлялся. Он вышел из машины, пошёл по маршруту, нашёл арку, вошёл во двор. Пусто. На земле — следы борьбы, тёмные пятна, кровь. И записка. Приколота к деревянной двери ржавым гвоздём.
«Двое из четырёх, капитан. Ты следующий. Т».
Ермолов стоял в темноте и смотрел на записку. Грач. Последний из группы. Человек, с которым он прошёл от Сталинграда до Берлина. Взят. Или уже мёртв. Ермолов сорвал записку, смял в кулаке. Он остался один. Один против целой сети. Против человека, который знает все его методы, все его ходы, все его слабости. И этот человек играл с ним, забирал людей одного за другим, показывал, кто здесь хозяин.
Ермолов вернулся на квартиру, сел за стол, положил перед собой пистолет. Думал. Вариантов было немного. Первый — отступить. Запросить эвакуацию. Доложить о провале операции. Вернуться в Киев. Это означало проиграть. Признать, что Тарзан сильнее, что система не может с ним справиться. Второй вариант — продолжать по правилам. Запросить новую группу. Начать сначала. Сбор информации, наблюдение, внедрение. Но Тарзан уже доказал. Он знает эти правила лучше. Любая группа будет раскрыта. Любая операция провалена. Оставался третий вариант.
Без правил. Ермолов взял пистолет. Проверил обойму. Полная. Он знал, что должен делать. Не искать Тарзана. Не выслеживать. Не играть в кошки-мышки. Ударить по тому, что ему дорого. По тому, что он защищает. Разрушить его сеть. Не изнутри, снаружи. Грубо, жёстко, без оглядки на последствия. Заставить его выйти из тени.
На следующий день Ермолов пришёл в кабинет Лещенко. Полковник встретил его с усмешкой.
— Слышал, вы теряете людей, капитан. Может, пора признать, что Одесса вам не по зубам?
Ермолов не ответил на усмешку.
— Мне нужны адреса. Все точки Тарзана, которые вам известны. Притоны, склады, явки. Всё.
— Зачем?
— Будем жечь.
Лещенко поднял брови.
— Что значит «жечь»?
— Буквально. Завтра ночью я хочу, чтобы полыхала половина Молдаванки. Каждый притон, каждый склад, каждая нора. Одновременно.
— Вы с ума сошли? Там мирные люди живут!
— Мирных предупредим за час до начала.
— Это произвол, это... это бандитизм!
Ермолов наклонился к нему.
— Вы хотели, чтобы я уехал, чтобы всё осталось как есть, чтобы вы и дальше получали свою долю и закрывали глаза.
Лещенко побледнел.
— Я не понимаю, о чём вы...
— Понимаете. Я проверил ваши счета. Ваш дом на Французском бульваре. Вашу жену в каракулевом манто. На полковничье жалование так не живут.
Тишина.
— Вы не посмеете!
— Посмею, если вы не дадите мне то, что я прошу.
Лещенко смотрел на него, глаза злые, но испуганные.
— Это шантаж.
— Это война, и я собираюсь её выиграть, с вами или без вас.
Долгая пауза. Потом Лещенко открыл сейф, достал папку, бросил на стол.
— Здесь всё, что мы знаем. Адреса, имена, связи. Берите и проваливайте.
Ермолов взял папку.
— Ещё одно. Мне нужны люди. Двадцать человек. Автоматы, гранаты, грузовики. Сегодня к вечеру.
— Где я вам возьму двадцать человек?
— Из гарнизона, из милиции, мне всё равно. Но к восьми вечера они должны быть готовы.
Он вышел, не дожидаясь ответа. Той ночью над Молдаванкой поднялось зарево. Семь адресов, семь ударов. Одновременно в час ночи. Склад на Балковской. Там нашли оружие. Два ящика автоматов, гранаты, патроны. Охрану скрутили без единого выстрела. Притон на Костецкой. Бордель под прикрытием швейной мастерской. Девятнадцать задержанных, включая двух бандитов из ближнего круга. Явка на Прохоровской. Пустая. Ушли за час до прихода группы. Но в подвале нашли следы крови. Свежие. Грач? Касьянов? Ермолов не знал. Фотоателье на Ришельевской. Зильберман пытался бежать через крышу. Не успел. Взяли живым.
К утру Молдаванка гудела. Слухи расползались по городу: облава, аресты, пожары. Впервые за долгое время люди увидели — власть наносит ответный удар. Но главная цель не была достигнута. Тарзан не появился, не вышел из тени, не попался ни в одну из ловушек. Он где-то затаился, смотрел, ждал. И Ермолов знал — ответ будет. Скоро. И он будет жестоким.
Ответ пришёл через два дня. Утром на ступенях городского управления МВД нашли тело. Лейтенант милиции. Молодой парень, двадцать три года. Участвовал в ночной облаве. Горло перерезано. На груди — записка:
«За каждого моего — двое ваших. Это только начало. Т».
В полдень нашли второго. Сержант из группы захвата. В собственной квартире. Застрелен во сне. Жена спала рядом. Не проснулась от выстрела. Глушитель. Третьего нашли вечером. Водитель одного из грузовиков. Повешен в собственном сарае. Город замер.
Ермолов понимал. Тарзан показывает силу. Демонстрирует, что облава ничего не изменила. Что он по-прежнему контролирует ситуацию. Но было кое-что ещё. Тарзан злился. Впервые за долгое время кто-то ударил по нему всерьёз. Сжёг склады. Взял людей. Порушил порядок, который он выстраивал месяцами. И он отвечал. Быстро, жестоко, показательно. Но злость — это ошибка. Злость — это эмоции. А эмоции делают человека уязвимым.
Ермолов сидел в кабинете Лещенко. На столе — фотографии убитых. Рапорты. Карта города с отметками. Лещенко молчал. Он был напуган. Впервые. По-настоящему напуган.
— Что теперь? — спросил он наконец.
— Теперь мы давим дальше. Вы видите, что происходит? Он убивает наших людей, одного за другим. Значит, мы на правильном пути.
— Это безумие.
Ермолов поднял глаза.
— Нет, это война. А на войне бывают потери.
Он встал.
— Мне нужен Зильберман, тот, которого взяли в фотоателье.
— Он молчит. Допрашивали всю ночь. Ничего.
— Я сам с ним поговорю.
Зильбермана держали в подвале управления. Отдельная камера, без окон. Сырые стены, тусклая лампочка под потолком. Он сидел на железной койке. Маленький, сутулый, с седой бородкой. Лицо в синяках. Руки разбиты. Ермолов вошёл. Закрыл дверь. Сел на табурет напротив. Молчал. Зильберман смотрел на него настороженно.
— Вы кто?
— Неважно.
— Я уже всё сказал. Ничего не знаю. Фотографирую людей. Всё.
Ермолов достал из кармана фотографию. Положил на койку рядом с Зильберманом. На фотографии — женщина лет пятидесяти. Полная, с добрым лицом. Рядом — девочка лет двенадцати.
— Ваша жена, — сказал Ермолов — а внучка живут на Слободке. Улица Водопроводная, дом восемь.
Зильберман побледнел.
— Что вы?..
— Я ничего не сделаю, если вы расскажете то, что знаете.
— Я не знаю ничего.
— Знаете. Вы — точка связи. Через вас проходят сообщения. Вы знаете, кто их передаёт и кому.
Зильберман молчал, руки дрожали.
— Если я скажу, он меня убьёт.
— Если не скажете, я вас убью, и семью не пощажу.
Тишина. Ермолов говорил спокойно, без угрозы в голосе, просто констатировал факт. Он не знал, сможет ли выполнить угрозу, не знал, хватит ли духа тронуть женщину и ребёнка, но Зильберман этого знать не мог.
— Ну? — сказал Ермолов.
Зильберман закрыл лицо руками.
— Я не знаю, где он. Клянусь, никто не знает.
— Тогда что вы знаете?
— Связной. Человек, который приносит указания. Я знаю только его.
— Имя?
— Он называет себя Матрос. Бывший моряк. Работает в порту.
— Где живёт?
— Не знаю. Правда не знаю. Он приходит раз в неделю. Всегда в разное время.
— Как выглядит?
Зильберман описал:
— Высокий, жилистый, татуировка на левой руке — якорь и змея. Хромает на правую ногу, старая травма.
Ермолов запомнил.
— Что ещё?
— Есть место, где они иногда собираются. Не все, только ближний круг. Я слышал случайно, не должен был слышать.
— Где?
— Катакомбы. Вход со стороны второго христианского кладбища. Там склеп, в нём — спуск.
Ермолов встал.
— Если вы соврали, я вернусь, и тогда разговор будет другим.
Он вышел. Матрос. Катакомбы. Наконец, что-то конкретное. Следующие два дня Ермолов работал один, без группы, без поддержки. Он нашёл матроса на третий день. Высокий, жилистый, с татуировкой на руке. Работал грузчиком на угольном причале. Ермолов не стал его брать. Слежка, терпеливая, осторожная. Матрос был профессионалом, проверялся, петлял, менял маршруты. Но даже профессионалы допускают ошибки.
На пятый день матрос привёл Ермолова к кладбищу. Поздний вечер, дождь. Кладбище пустое, только мокрые кресты и деревья. Матрос прошёл между могилами к старому склепу, огляделся, нырнул внутрь. Ермолов ждал. Через час матрос вышел, не один, с ещё одним человеком, коренастым, в кожаной куртке. Они разошлись в разные стороны. Ермолов не пошёл за ними, его интересовал склеп. Он подождал ещё час, потом подошёл к склепу. Старая каменная постройка, ржавая решётка на двери. Внутри — темнота, запах сырости и плесени. И люк в полу, прикрытый плитой, но не заделанный. Вход в катакомбы.
Ермолов вернулся на квартиру. Теперь он знал, где искать. Но лезть в катакомбы одному — самоубийство. Там лабиринт. Километры тоннелей, тупики, ловушки. Люди Тарзана знают каждый поворот, а Ермолов — нет. Ему нужен был проводник, человек, который знает катакомбы. И он знал, где такого найти.
На следующий день Ермолов поехал в тюрьму. Среди арестованных во время облавы был один человек. Карташов. Бывший контрабандист, до войны — король одесских катакомб. Знал подземелье, как свои пять пальцев. Его взяли с оружием. Светило пятнадцать лет. Ермолов вошёл в камеру. Карташов сидел на нарах. Пожилой, худой, с хитрыми глазами. Посмотрел на вошедшего с интересом.
— Чекист?
— Чекист.
— Чего надо?
— Проводника в катакомбы.
Карташов усмехнулся.
— С чего мне вам помогать?
— С того, что я могу сократить ваш срок. Или увеличить. Срок — это ерунда, а вот жизнь — штука ценная. Если я вас проведу куда надо, мне потом не жить. Тарзан достанет и на Колыме.
— А если Тарзана не станет?
Карташов посмотрел на него внимательно.
— Думаете, справитесь?
— Думаю.
— Многие так думали, где они теперь?
Ермолов не ответил. Карташов помолчал. Потом сказал:
— Свободу. Полную. И новые документы. На другое имя. И пусть отправят куда-нибудь далеко. В Сибирь, на Дальний Восток, неважно. Главное — подальше от Одессы.
— Договорились.
Карташов встал.
— Тогда слушайте. Я знаю, где они собираются. Не в тех катакомбах, про которые все знают. Глубже. Есть старые ходы, ещё турецкие. Туда мало кто может попасть. Но я могу.
— Когда?
— Когда скажете.
Ермолов протянул руку.
— Завтра ночью.
Карташов пожал.
Ночь была безлунной. Ермолов собрал группу у второго христианского кладбища. Двенадцать человек, тех, кого отобрал лично из гарнизона. Молодые, необстрелянные, но злые. Трое из них потеряли товарищей во время убийств Тарзана. Карташов стоял в стороне, курил, смотрел на них.
— Слушайте внимательно, — сказал Ермолов. — Под землёй другие правила. Темнота, эхо. Потерял направление — потерял жизнь. Идём цепочкой. Расстояние — два метра. Не отставать, не обгонять. Стрелять только по моей команде.
Он посмотрел на Карташова.
— Веди.
Они вошли в склеп. Карташов сдвинул плиту, открыл люк. Чёрная дыра уходила вниз. Оттуда тянуло сыростью и холодом. Лестница. Ржавые скобы в стене. Спускались по одному. Внизу — тоннель. Низкий, узкий, стены покрыты белёсой плесенью. Фонари выхватывали куски пространства и тут же гасли в темноте. Карташов шёл первым, уверенно, не сверяясь с картой. Он знал эти ходы наизусть. Шли молча. Только шаги, только дыхание, только стук капель где-то в глубине.
Через двадцать минут тоннель расширился. Развилка. Три хода. Карташов остановился.
— Дальше — старые ходы. Турецкие. Там ловушки. Если не знать — не пройти.
— Какие ловушки?
— Ямы, обвалы, растяжки с гранатами. Тарзан всё подготовил.
— Обойти можно?
— Можно, если знать где.
Карташов свернул в левый проход. Узкий, ещё ниже. Приходилось идти согнувшись. Через десять метров он остановился. Присел. Посветил фонарём на пол.
— Видите? Проволока. Тонкая, почти незаметно. Наступишь — рванёт.
Он аккуратно перешагнул. Остальные — за ним, след в след. Дальше — яма, три метра глубиной. На дне — заточенные колья. Карташов показал узкий карниз вдоль стены. Прошли по одному, прижимаясь спинами к камню. Ещё полчаса пути — ловушки, тупики, обвалившиеся своды. Карташов вёл безошибочно. Потом — свет впереди. Тусклый, мерцающий, живой свет. Люди.
Карташов поднял руку. Все остановились.
— Там, — шепнул он, — за поворотом. Большой зал. Раньше здесь прятали контрабанду. Теперь — они.
Ермолов кивнул.
— Сколько их?
— Не знаю. Бывало по-разному. Может, пять, может, двадцать.
— Входы?
— Три. Мы пришли с севера. Есть ещё западный, через старую штольню. И южный, выходит к морю. Могут уйти, если успеют.
Ермолов разделил группу. Шестеро с ним — к главному входу, остальные — к западному проходу, перекрыть отход.
— По сигналу — атакуем. Сигнал — выстрел.
Он посмотрел на Карташова.
— Ты остаёшься здесь.
— С удовольствием.
Ермолов двинулся вперёд, шестеро бойцов — за ним. Тоннель сужался, свет становился ярче, голоса — громче. Кто-то смеялся, кто-то спорил. Обычные звуки обычной жизни. Они не ждали гостей. Ермолов выглянул из-за угла. Зал был большим, бывший склад, вырубленный в известняке. Потолок — метров пять, стены, закопчённые от факелов. Посередине — стол, вокруг него — люди. Он насчитал девятерых. Все вооружены. Автоматы, пистолеты. Но одного человека среди них не было. Тарзана.
Ермолов выругался про себя. Ловушка или просто не повезло? Времени думать не было. Он поднял пистолет и выстрелил. Первый упал, не успев понять, что происходит. Второй схватился за автомат. Очередь из темноты срезала его. Зал взорвался криками и стрельбой. Люди Ермолова ворвались со всех сторон. Короткие очереди, команды, мат. Факелы падали, свет метался по стенам. Бой длился две минуты. Когда дым рассеялся, на полу лежали семеро. Двое ещё живые, раненые. Потери Ермолова: один убитый, двое раненых. Но Тарзана среди мёртвых не было. Его вообще здесь не было.
Ермолов схватил одного из раненых. Молодой парень, пуля в плече. Лицо белое от боли и страха.
— Где Тарзан?
— Не знаю, клянусь!
— Где он?
— Он ушёл. Вчера ушёл. Сказал, вернётся.
Ермолов отпустил его. Вчера. Тарзан ушёл вчера. Почувствовал? Узнал? Или просто совпадение? В любом случае, главная цель ускользнула. Он осмотрел зал. Ящики с оружием, мешки с деньгами, бумаги, документы, карты. Хороший улов, но не тот, который нужен.
— Собираем всё, — приказал он. — Раненых — наверх. Допросим.
Они выносили трофеи два часа. По узким тоннелям, мимо ловушек, по скобам — наверх. К рассвету всё было кончено. Ермолов стоял на кладбище и смотрел на небо. Серое, низкое, тяжёлое. Он разгромил базу. Взял людей, оружие, деньги. Нанёс удар, от которого Тарзан будет оправляться месяцами. Но сам Тарзан на свободе. И пока он жив, ничего не закончено.
Допросы начались утром. Раненые говорили охотно. Боль и страх развязывали языки. Тарзан ушёл накануне вечером. Сказал, есть дело в городе. Обещал вернуться через два дня. Какое дело — никто не знал. Но один из раненых, пожилой бандит по кличке Сивый, сказал кое-что интересное.
— У него баба есть. Ходит к ней иногда, тайно, ночами. Думает, никто не знает, но я видел однажды.
— Где?
— Пересыпь, улица Черноморская, старый дом у самой воды.
— Имя?
— Не знаю. Молодая, красивая, женщина.
У Тарзана — женщина. Ермолов не поверил сначала. Человек, который строил идеальную сеть, который продумывал каждый шаг, который не доверял никому, и вдруг — женщина... Но потом вспомнил: сестра Северова, угнана в Германию, судьба неизвестна. А если известна? Если она вернулась? Или если эта женщина похожа на неё? Люди ломаются по-разному: иногда от ненависти, иногда от любви, иногда от того и другого вместе.
Ермолов приказал установить наблюдение за домом на Черноморской. Сам он туда не пошёл. Тарзан знал его в лицо, знал его методы. Но была одна возможность. Если Тарзан придет к этой женщине, он придет один, без охраны, без оружия в руках. Впервые — уязвимый. Ермолов ждал три дня.
На четвёртую ночь наблюдатель прислал сигнал. Человек вошёл в дом на Черноморской, один, пешком. Лица не видно, темно. Но походка, фигура, манера двигаться — всё совпадало. Тарзан вернулся. Ермолов взял пистолет, сунул запасную обойму в карман и пошёл завершать охоту.
Дом стоял на самом краю Пересыпи, там, где улица упиралась в море. Старый, покосившийся, с облупленной штукатуркой. Два этажа, четыре квартиры. В трёх — темно. В одной, на втором этаже, за занавеской, горел тусклый свет. Ермолов подошёл со стороны двора. Тихо, без спешки. Он знал, что Тарзан ждёт. Чувствует. Такие люди всегда чувствуют. Но у каждого есть момент, когда он теряет бдительность. Когда рядом кто-то, ради кого стоит жить.
Ермолов поднялся по скрипучей лестнице. Остановился у двери. Прислушался. Голоса. Тихие, неразборчивые. Мужской и женский. Он достал пистолет. Снял с предохранителя. Толкнул дверь. Не заперто.
Комната была маленькой. Стол, кровать, шкаф. Керосиновая лампа на подоконнике. Занавески, плотные, не пропускают свет с улицы. У стола сидел мужчина, спиной к двери. Широкие плечи, коротко стриженные волосы с проседью. Женщина стояла у окна. Молодая, лет двадцати пяти. Тёмные волосы, тонкое лицо. Красивая, той усталой, надломленной красотой, которую оставляет война. Она увидела Ермолова первой. Глаза расширились, рот открылся, но крика не было.
Мужчина не обернулся.
— Я знал, что ты придёшь, — сказал он. — Садись, капитан, поговорим.
Голос был спокойным, ровным, без тени страха. Ермолов не сел, держал пистолет, направленный в спину Тарзану.
— Руки на стол.
Тарзан медленно положил руки на столешницу. Пустые.
— Оружие в кармане пиджака. Можешь забрать.
Ермолов обошёл его. Вытащил из кармана пистолет. ТТ. Новенький. Смазанный. Теперь он видел лицо. Обычное лицо. Ни молодое, ни старое. Морщина у глаз. Жёсткая складка у рта. Глаза серые. Пустые. Те самые глаза, которые Касьянов описывал перед своим провалом.
— Она ни при чём, — сказал Тарзан, кивнув на женщину. — Отпусти её.
— Кто она?
— Никто. Просто женщина.
— У тебя не бывает просто.
Тарзан усмехнулся. Впервые на его лице появилось что-то живое.
— Её зовут Анна. Она была в Германии, в лагере. Я нашёл её полгода назад, помог вернуться.
Анна, как сестру Северова. Ермолов посмотрел на женщину. Она стояла неподвижно, прижавшись к стене. Руки скрещены на груди. Глаза пустые, отсутствующие.
— Она не сестра, — сказал Тарзан, будто читая мысли. — Моя сестра погибла в сорок четвёртом. Я узнал слишком поздно.
— Тогда зачем?
— Затем... — Он посмотрел на Анну. Что-то мелькнуло в его глазах. Что-то человеческое. — Когда всё потерял, хочешь хоть что-то вернуть. Хоть иллюзию.
Ермолов молчал. Он понимал. На войне он видел таких людей, тех, кто терял всё и цеплялся за обломки, за чужую семью, за чужих детей, за чужую жизнь. Но понимание не меняло ничего.
— Двое моих людей, — сказал Ермолов. — Грач и Касьянов. Где они?
Тарзан помолчал.
— Один мёртв. Тот, которого взяли на Балковской, не выдержал допроса. Касьянов.
Ермолов сжал челюсти.
— Второй?
— Жив. Пока.
— Где?
— Недалеко. Могу сказать, если договоримся.
— О чём нам договариваться?
Тарзан откинулся на стуле.
— Ты умный человек, капитан. Ты понимаешь, как устроен этот город. Я ухожу — приходит кто-то другой. Может, хуже меня, может, такой же. Но кто-то придет обязательно.
— И что?
— И то. Ты можешь убить меня сейчас, закончить операцию, получить орден. А через год всё начнётся сначала. Другое имя, другое лицо, та же суть.
— Ты предлагаешь сделку?
— Предлагаю подумать.
Ермолов смотрел на него. Тарзан не боялся, не торговался за жизнь. Он просто констатировал факт. Спокойно, по-деловому. Так говорят люди, которым нечего терять. Или которые уверены, что уже выиграли.
— Ты убил моих людей, — сказал Ермолов. — Ты держал город в страхе. Ты...
— Я делал то же, что делают все, — перебил Тарзан. — Только честнее. Я не прятался за корочками и званиями. Не брал взятки, закрывая глаза. Не крышевал барыг за долю в прибыли. Я просто взял то, что плохо лежало.
— Ты убивал.
— И ты убивал. На войне, после войны. Какая разница?
— Разница в том, что я на стороне закона.
Тарзан рассмеялся. Тихо, без злости.
— Закона? Какого закона, капитан? Того, по которому Лещенко живёт в особняке на Французском бульваре? Того, по которому половина обкома кормится с чёрного рынка? Того, по которому людей сажают за колоски, а настоящие воры сидят в кабинетах?
Он наклонился вперёд.
— Я видел, как работает твой закон. В окопах, в партизанах, в СМЕРШе. И, зная это, я понял: закон — это сила. У кого сила, тот и закон. Всё остальное — слова.
Ермолов молчал. Он мог возразить, мог спорить. Мог говорить о долге, о присяге, о том, ради чего воевали, но не стал. Потому что где-то внутри, там, куда он старался не заглядывать, знал, что Тарзан говорит правду. Не всю правду, не ту правду, которую можно принять, но часть её.
— Где Грач? — спросил он снова.
Тарзан посмотрел ему в глаза.
— Подвал дома на Молдаванке. Нежинская, семнадцать. Он там один. Живой.
— Если врёшь...
— Не вру. Мне незачем.
Пауза. Ермолов стоял посреди комнаты с пистолетом в руке. Перед ним сидел человек, которого он искал месяц, за которого отбыл троих своих людей, которого поклялся уничтожить. Один выстрел — и всё кончено. Но он медлил.
— Почему ты сопротивляешься? — спросил он. — Почему сидишь и ждёшь?
Тарзан пожал плечами.
— Устал бегать, прятаться, убивать. Всё это надоело.
Он посмотрел на Анну.
— Хотел в последний раз увидеть её. Попрощаться.
— Ты знал, что я приду сегодня?
— Догадывался. Когда взяли базу, понял, что конец близко. Вопрос времени.
Он снова посмотрел на Ермолова.
— Делай, что должен, капитан. Только её не тронь. Она правда ни при чём.
Ермолов поднял пистолет. Тарзан не отвёл глаз. Не дрогнул. Выстрел. Тело откинулось назад. Опрокинулось вместе со стулом. Глухой удар об пол. Анна не закричала. Просто смотрела. Пустыми, мёртвыми глазами.
Ермолов опустил оружие. Постоял. Потом повернулся и вышел. На улице шёл дождь, мелкий, холодный, осенний. Пахло морем и гнилыми водорослями. Ермолов шёл по пустым улицам и думал. Он выполнил задание. Тарзан мёртв, сеть разгромлена. Город снова под контролем. Но почему-то не было чувства победы, только усталость и пустота.
Грача нашли через два часа. Живого, как и сказал Тарзан. Избитого, истощённого, но живого. Касьянова похоронили рядом с Шориным — две безымянные могилы на краю кладбища. Лещенко арестовали через неделю, вместе с тремя офицерами из его управления. Приговор — расстрел. Ермолов получил орден и повышение. Его перевели в Москву, в центральный аппарат. Анну никто не тронул. Она исчезла из города через несколько дней. Куда — никто не знал.