– Тёть Оль, ну на месяц, ну пожалуйста. Я устроюсь, найду работу, сниму угол. А то у мамы с отчимом невыносимо. Он руки распускает.
Мой племянник Сашка стоял на пороге с одним рюкзаком. Май грязный, дождь, он без куртки. Жалко стало. Ему двадцать два, парень взрослый, но глаза щенячьи.
Я пустила. На месяц.
Семь лет назад моя старшая сестра Ленка вышла замуж за второго мужа. С Сашкой тогда было пятнадцать. Отчим пил, поколачивал, но официально – «воспитывал». Я предлагала забрать племянника к себе, но сестра сказала: «Не лезь, он мой сын». А когда Сашке исполнилось восемнадцать, она сама выперла его – сказала, что пусть живёт сам.
Три года он мыкался по общагам, съёмным углам, работал грузчиком, потом курьером. Я помогала чем могла – переводила по пять тысяч, иногда по десять. Но чтобы жить у меня – не предлагала, потому что у меня двушка, тридцать восемь квадратов, и сама работаю из дома.
Но в тот майский дождь он выглядел так, будто если я откажу, он пропадёт.
– Месяц, – сказала я твёрдо. – Потом ищешь комнату. Я дам тебе объявления.
– Да-да, конечно, – он улыбнулся. – Ты лучшая, тёть Оль.
Я постелила ему на раскладушке в зале. Свою спальню оставила себе – единственный угол, где я могла закрыться. Сашка быстро влился: мыл посуду, иногда готовил, работал курьером в «Яндекс.Доставке». Первое время даже платил за коммуналку – по две тысячи.
Я подумала: «Вырос парень. Слава богу».
В конце июня я напомнила про комнату. Сашка замялся.
– Тёть Оль, ну куда я поеду? Тут зарплата маленькая. Я коплю на первый взнос. Ещё пару месяцев, а?
Я вздохнула. У меня был свой маленький бизнес – шитьё на заказ. Комната, где стояла раскладушка, была моим рабочим местом. Теперь я шила на кухне, спину ломило.
– Два месяца. Крайний срок – сентябрь.
– Договорились!
В июле он привёл девушку. Лерка, двадцать лет, в декретном отпуске – у неё уже была дочка двух лет от первого парня. Худющая, глаза навыкате, ребёнок капризный.
– Тёть Оль, можно она поживёт у нас пару дней? У неё с матерью ссора.
Я сказала: «Нет». Он обиделся. Не разговаривал два дня. Потом Лерка пришла сама, с тортом, со слезами. Я сдалась.
Они спали в зале втроём – Сашка, Лерка и её дочка. Я – в спальне. Но работать стало невозможно. Днём ребёнок орал, вечером они смотрели телевизор на полной громкости. Мои клиенты жаловались на сроки.
Я подсчитала: за три месяца я потеряла шесть заказов. Сорок две тысячи рублей недополученной прибыли. Плюс коммуналка выросла в два раза – вода, свет, газ. В августе пришла платёжка на пять тысяч, хотя раньше я платила две с половиной.
– Саш, ты обещал платить за коммуналку.
– Ой, тёть Оль, на этой неделе проблемы. Лерке нужно ребёнку памперсы, ты же понимаешь.
Я поняла. И закрыла глаза.
К октябрю они уже не спрашивали. Они жили как у себя. Сашка бросил работу курьером – «надоело, ноги не ходят». Нашёл подработку на складе, но ходил через день. Лерка нигде не работала, сидела с ребёнком, но при этом заказывала продукты через доставку – за мой счёт, потому что я оставляла карту на кухне для своих покупок.
Однажды я увидела чек на две тысячи – шампуни, маски, кремы. Леркины.
– Это моя карта, – сказала я.
– Ой, я забыла предупредить, мы потом вернём.
Они не вернули. Я сменила карту, но они начали просить наличными. Сашка говорил: «Тёть Оль, ну дай три тысячи, у нас ребёнку еда нужна». Давала. Семь раз за октябрь – двадцать одна тысяча. В ноябре – ещё восемнадцать.
Я вела учёт. С мая по декабрь я потратила на них почти сто десять тысяч рублей. Плюс коммуналка – плюс тридцать тысяч сверху моих обычных расходов. И ни копейки они не вернули.
Сашка обещал устроиться на нормальную работу. Устраивался в пятёрочку – уволился через две недели, «не понравилось». В официанты – бросил, «ноги болят». На стройку – походил месяц, потом начал пить по выходным.
Я видела, как он меняется. Из вежливого парня превращался в наглого жильца. Оставлял грязную посуду, не выносил мусор, курил на балконе, хотя я просила не курить. Лерка хамила мне в лицо: «Вы, тёть Оль, сами живёте как нищенка, а ещё учите».
У меня сжались кулаки. Но я промолчала. В шестой раз за месяц.
Пришёл декабрь. Я готовилась к Новому году – хотела отдохнуть хотя бы пару дней. На ёлку купила продукты, поставила в холодильник. Утром 30 декабря открыла – нет ни мяса, ни колбасы, ни сыра. Пустые полки.
На столе в зале – остатки пира. Пустые бутылки из-под пива, шкурки от колбасы, крошки. А на подоконнике – тест на беременность. Две полоски.
– Саша, что это? – спросила я, тряся тестом.
Он оторвался от телефона. Лерка сидела рядом, улыбалась.
– Тёть Оль, мы хотели сказать. Лерка беременна. У нас будет ребёнок.
– Поздравляю. Но при чём здесь мои продукты?
– Ну мы же семья, – он развёл руками. – А ты одна. Что тебе жалко?
Я села на стул. В голове стучало. Семь месяцев. Семь месяцев я кормила, поила, терпела. Потеряла заказы, здоровье, нервы. А теперь они ещё и ребёнка заделали.
– Саша, вы должны съехать. Я говорила – на месяц. Прошло семь.
– Тёть Оль, не гони. Лерке рожать. Куда мы поедем?
– Не знаю. Но не ко мне.
Лерка вскочила. Глаза злые.
– Слышь, ты, тётка. У нас ребёнок будет. А у тебя – комната свободная. Спишь одна в спальне. А мы в зале на раскладушке. Освободи комнату для нашего малыша. Сама можешь на кухне спать, ты же старая, тебе много не надо.
Я не поверила своим ушам.
– Что ты сказала?
– То, что слышала. Освободи комнату. Ты нам не мать, не родственница вообще. Племянник – не прямой наследник. Так что по закону ты не обязана нас содержать, но и выгнать не можешь – мы прописаны у тебя? Нет? И хорошо. Но мы тут живём полгода, имеем право на временную регистрацию. Я начиталась.
Она на самом деле начиталась. И готовилась.
Сашка молчал. Не заступился.
Я ушла в спальню. Закрылась. Посидела пять минут. Потом открыла ноутбук. Составила список.
– За семь месяцев, – сказала я, выходя к ним с листом бумаги. – Ты, Саша, не заплатил ни копейки за жильё. Коммуналка – тридцать две тысячи сверх моей обычной. Продукты – примерно пятьдесят тысяч. Лекарства, еда, памперсы для Леркиной дочки, одежда – ещё тридцать. Итого сто двенадцать тысяч рублей. Плюс я потеряла заказов на сорок две тысячи. Итого сто пятьдесят четыре тысячи. Плюс моральный ущерб.
– Ты что, считать вздумала? – усмехнулась Лерка.
– Я уже посчитала. Вот смета. Вы съезжаете сегодня. Я вызываю такси.
– Не имеешь права, – сказала Лерка. – Мы вызовем полицию. Скажем, что ты нас выгоняешь зимой с ребёнком.
– Вызывайте. А я скажу, что вы прожили семь месяцев без договора, без прописки, не платили, воровали продукты и пытались захватить мою единственную комнату. У меня есть чеки, выписки из банка, свидетели – соседка снизу видела, как вы курите на балконе и мусорите.
Сашка побледнел.
– Тёть Оль, давай по-человечески? Мы найдём комнату, но не сегодня. Давай до конца января?
– Нет. Сегодня.
Я взяла телефон. Набрала 112. Не нажала «вызов», но поднесла к уху.
– Алло, полиция? У меня несанкционированное проживание третьих лиц.
Лерка заорала. Сашка выхватил телефон. Я спокойно сказала:
– Отдай. Или я заявлю ещё и на грабёж.
Он отдал. Они начали собирать вещи. Через час такси уехало. Я пересчитала вещи – ничего из моего не пропало, кроме двух кружек и пледа. Плед был мой, бабушкин. Я заплакала.
Но не от жалости к ним – от злости на себя.
Я закрыла дверь. Обошла квартиру. В зале – горы мусора, грязное бельё, на стене пятно от вина. На кухне – засохшая еда. В ванной – волосы в сливе.
Я надела перчатки. Убиралась четыре часа. Выбросила их матрас, простыни, полотенца. Открыла окна – впустила холодный декабрьский воздух.
Потом села за швейную машинку. Впервые за семь месяцев я шила в своей комнате. Тишина. Никто не орёт, не просит денег, не курит на балконе.
В час ночи я допила чай и подумала: «А ведь могла бы раньше. Зачем я терпела?».
Потому что жалела. Потому что сестра. Потому что «племянник, родная кровь». А они хотели еще и комнату.
Прошло три недели.
Сашка не звонил. Лерка написала в ватсап: «Ты пожалеешь, старая дура. Ребёнок умрёт под забором из-за тебя». Я заблокировала.
Сестра (его мать) позвонила и сказала: «Ты что творишь? У мальчика ребёнок будет! Ты ему жильё должна, как тётка!» Я ответила: «Я ему ничего не должна. А ты, мать, должна была воспитать».
Она бросила трубку.
Соседка снизу сказала: «Правильно сделала. Они тут весь подъезд замусорили». Другая соседка – «Не по-людски, всё-таки родня».
Я сижу в своей комнате. Восстанавливаю заказы. Спальня – моя, зал – мой рабочий кабинет. Никакой раскладушки.
Но внутри – осадок. Сто пятьдесят четыре тысячи рублей долга, который я никогда не верну. И страх: а вдруг они придут снова? А вдруг Лерка родит и подкинет ребёнка?
Я думаю: может, я должна была дать им комнату? Может, они правы – я одна, мне хватает одной комнаты, а у них семья? Или я правильно сделала, что вышвырнула нахлебников, которые хотели отжать мою жилплощадь?