Знаете, я долго не верил в то, что кошки способны понять человека. Ну, то есть, понять по-настоящему — не просто учуять запах еды или услышать звук открывающегося холодильника, а именно понять. Осознать. Почувствовать. Считал это сентиментальными выдумками одиноких старушек, которым больше не с кем поговорить. Пока не завёл собственного кота. А потом второго. А потом в нашей жизни появилась ещё и кошка. И вот тут-то я понял, что все мои прежние рассуждения — это полная ерунда.
Начну с Фили. Филимон Батькович — именно так торжественно представляла его моя жена Света всем гостям — появился у нас совершенно случайно. Я возвращался домой с работы, уставший, злой, с испорченным настроением после совещания, которое длилось три часа и не принесло абсолютно никакого результата. У подъезда сидел рыжий котёнок и орал так, будто его режут. Я прошёл мимо. Поднялся на второй этаж. Остановился. Постоял немного, прислушиваясь к воплям снизу. Спустился обратно.
— Ну и чего тебе надо? — спросил я котёнка.
Котёнок посмотрел на меня зелёными глазами, перестал орать и потёрся об мою ногу.
— Нет, — сказал я твёрдо. — Даже не думай.
Дома я сидел за ужином, и Света смотрела на меня с нарастающим подозрением.
— Ты чего такой дёрганый?
— Там внизу котёнок, — признался я нехотя. — Орёт.
— Так принеси.
— Нет.
— Почему?
— Потому что потом ты скажешь, что это мой кот, и кормить его буду я, и к ветеринару ездить буду я, и вообще.
— Конечно, твой, — согласилась Света немедленно. — Ты же его нашёл.
Через двадцать минут Филимон Батькович сидел на нашей кухне и с огромным достоинством поедал варёную курицу. Он сразу дал понять, что сухой корм — это не для него, что спать он будет там, где сам решит, и что вообще это мы должны быть рады его присутствию, а не наоборот.
Первые полгода Филя был обычным котом. Спал, ел, гонял по квартире воображаемых мышей и иногда приходил потребовать, чтобы его почесали за ухом. Но потом случилась история, которая меня, честно говоря, выбила из колеи.
У Светы заболела спина. Сильно — она едва ходила, лежала на диване и морщилась даже от попытки повернуться. Я хлопотал вокруг неё, приносил таблетки, грелку, чай — в общем, старался как мог. И вот я захожу в комнату с очередной чашкой, а Филя лежит рядом со Светой, прижавшись к её пояснице. Не просто рядом — именно к больному месту. Она ему ничего не говорила, никак особо не показывала, где именно болит. Он сам пришёл и лёг. И лежал так несколько часов, уходя только поесть и тут же возвращаясь обратно.
— Слушай, — сказал я Свете. — Это что вообще было?
— Он греет, — ответила она. — Ему, наверное, тоже тепло. Просто удобно.
Но я видел, как она гладила его, и как он мурчал, и как ей от этого становилось немного легче. Может, действительно просто тепло. А может, и нет.
Второй наш кот — Арсений, или просто Арся — появился через год. Его принесла Светина мама, Галина Васильевна, со словами: «Я уезжаю на лето на дачу, возьмите на время». Это «на время» продолжается уже четыре года. Арся был полной противоположностью Фили — серый, пушистый, очень шумный и абсолютно бесцеремонный. Он влезал везде, всё трогал лапой, проверял на прочность все стаканы на столе, и его любимым развлечением было сесть прямо на книгу, которую я читал.
— Арся, — говорил я, — ты видишь, что я читаю?
— Мрр, — отвечал Арся и устраивался поудобнее.
— Арся, мне нужна эта книга.
— Мрр, — повторял он с интонацией человека, которому совершенно безразличны ваши проблемы.
Но при всём своём нахальстве Арся обладал одним удивительным качеством — он безошибочно чувствовал, когда человеку плохо. Не физически — а именно на душе. Однажды я крупно поссорился с коллегой, вернулся домой чернее тучи, закрылся в кабинете и сидел, уставившись в стену. Не плакал, не злился вслух — просто сидел. Арся пришёл через пять минут. Почесался о дверной косяк, прошёлся по комнате, запрыгнул на стол, потоптался немного и лёг мне прямо на руки. Просто лёг. И смотрел на меня.
— Чего тебе? — спросил я.
Он прикрыл глаза и замурчал.
Я не знаю, как это объяснить. Может, он почувствовал что-то в моей позе, в запахе, в том, как я дышал. Но злость как-то сама собой начала рассеиваться. Я сидел, гладил его, и думал, что кот, в общем-то, прав — сидеть и дуться гораздо менее продуктивно, чем просто жить дальше.
Когда я рассказал об этом Галине Васильевне, она засмеялась.
— Он у меня всегда такой был, — сказала она. — Я как-то получила плохие новости, расстроилась сильно, а он пришёл, сел напротив и стал на меня смотреть. Смотрит и смотрит. Я ему говорю: «Арся, ну что ты уставился», а он мне — лапу на колено. Вот так просто. Я и расплакалась тогда, да. Но легче стало.
Третьей появилась Муся. Маленькая, трёхцветная, с характером сложным настолько, что первые две недели она жила под ванной и отказывалась оттуда выходить. Её отдала соседка — уезжала за границу, взять с собой не могла, глаза на мокром месте. Мы взяли. Куда деваться.
— Она привыкнет, — уверяла Света, заглядывая под ванну с кусочком сыра.
— Ага, — говорил я. — Лет через десять.
Но Муся привыкла быстро — как только поняла, что её никто не обижает и еда появляется регулярно. Зато потом она взяла реванш за своё затворничество и стала самым общительным существом в квартире. Она встречала нас у двери, провожала до кухни, сидела рядом во время ужина и вела при этом непрерывный разговор — мяукала, трещала, что-то объясняла своим кошачьим языком.
— Муся, — спрашивала Света, — ты что сегодня делала?
И Муся отвечала. Серьёзно, со всеми подробностями. Мы, конечно, не понимали ни слова, но она, кажется, и не рассчитывала на полное понимание — просто рассказывала. За компанию.
Но самая поразительная история с Мусей случилась позже. Света у меня человек крепкий, не плаксивый, держит себя в руках в любых ситуациях. Но однажды ночью ей приснился какой-то тяжёлый сон — она проснулась и долго лежала тихо, не двигаясь. Я спал рядом и ничего не слышал. Зато Муся — услышала. Или почувствовала. Она пришла, легла Свете на грудь и стала мурчать — громко, настойчиво, как маленький живой моторчик. Света потом рассказывала:
— Я лежу, и мне так тоскливо, так нехорошо на душе. А она пришла и мурчит. И я думаю: вот, живое существо. Тёплое. Рядом. И как-то всё отступило.
Я слушал её и думал о том, что кошки, наверное, чувствуют нас гораздо лучше, чем мы думаем. Не каждое слово, конечно, не каждую мысль — но что-то главное, что-то, что мы порой сами в себе не замечаем.
Наша соседка по лестничной клетке, Нина Петровна, женщина лет семидесяти, живёт с кошкой Дашей уже двенадцать лет. Даша — серьёзная дама, никаких глупостей не терпит и чужих не привечает. Но с Ниной Петровной у них отношения, я бы сказал, почти супружеские — с устоявшимися привычками, негласными договорённостями и полным взаимопониманием.
Однажды я встретил Нину Петровну у лифта, она несла сумку из магазина и выглядела неважно.
— Что-то случилось? — спросил я.
— Да давление с утра, — отмахнулась она. — Ничего, бывает.
Потом она рассказала мне, что когда пришла домой и легла, Даша сразу пришла и улеглась рядом с головой — не в ногах, как обычно, а именно у головы. И не уходила несколько часов.
— Она всегда так, — сказала Нина Петровна. — Как чувствует, что мне нехорошо — сразу приходит. Я уж и не удивляюсь. Привыкла.
Она говорила об этом буднично, как о чём-то само собой разумеющемся. Как будто кошка, которая чувствует твоё недомогание и приходит составить компанию — это обычное дело, не требующее объяснений. Может, так и есть. Может, просто мы, люди, слишком долго считали себя умнее всех и не замечали очевидного.
Филя, кстати, со временем освоил ещё один трюк, который я до сих пор не могу логически объяснить. Он научился понимать, когда я собираюсь на работу, а когда — просто выхожу на пять минут в магазин. В первом случае он провожал меня до двери, тёрся о ноги и смотрел вслед с видом человека, который прощается надолго. Во втором — даже не поднимался с дивана, только лениво открывал один глаз, убеждался, что ничего интересного не происходит, и закрывал обратно.
— Как он понимает? — спросил я как-то Свету.
— Наверное, по тому, как ты одеваешься, — предположила она.
— Я одеваюсь одинаково.
— Или по запаху.
— По запаху рабочего дня?
Она пожала плечами. Я тоже пожал. Объяснения у нас не было. Зато у Фили, судя по всему, оно было — своё, кошачье, нам недоступное.
Знаете, я думаю, что люди и кошки живут вместе уже тысячи лет, и за это время и те, и другие успели друг к другу подстроиться. Мы научились их кормить и не обижать. Они научились нас чувствовать — не слова, не мысли, но что-то более глубокое. Настроение. Состояние. Тревогу. Боль. То, что мы сами иногда скрываем даже от близких.
Арся до сих пор приходит ко мне в кабинет, когда я засиживаюсь допоздна. Садится напротив и смотрит.
— Арся, — говорю я, — иди спать.
— Мрр, — отвечает он и никуда не уходит.
Я смотрю на него, он смотрит на меня. И в этом молчаливом разговоре, как ни странно, есть что-то очень важное. Что именно — я, пожалуй, не сумею объяснить. Но чувствую. Вот так вот, по-кошачьи.
Муся сейчас спит у Светы на коленях и мурчит во сне. Филя устроился на подоконнике и делает вид, что следит за голубями, хотя на самом деле давно дремлет. А Арся, как обычно, пришёл, ткнулся носом в мою руку и ушёл по своим делам — просто проверил, всё ли в порядке.
Всё в порядке, Арся. Всё хорошо.