И кролик сказал:
– А если снова умрёте, тогда попадёте в Болиголоввуд. Это с двумя «в», – добавил он и снова вперил в меня красные кроличьи глаза, чтобы убедиться, что и на этот раз я всё хорошо расслышал.
Болиголоввуд. С двумя «в». Было бы чего не расслышивать. У кроликов это вообще железное правило – сдваивать согласные. К примеру, вместо «длина» они всегда говорили «длинна», и сразу становилось понятно, что речь идёт не о коротком расстоянии, а что нужно долго идти, а то и быстро бежать. Но это было ещё терпимо. Хуже, когда этот же принцип применялся и к высоте тоже. Если кролик заговаривал о «расстениях», следовало очень быстро соображать, что животное имеет в виду лес, и в тот момент, когда кролик внезапно запрыгает над тобой, отправляясь щипать этот лес, ты должен немедленно вспомнить о «длинне».
Местные кролики действительно очень крупные. Но всё равно кролики. И пусть моя спутница называла их драконами, но я-то ведь видел, что они по-прежнему милые ушастые твари. Любил даже пошутить, типа «эти ваши кроллики-троллики», но обычно, когда вокруг никого не было.
Всё оказалось так, как нас и предупреждали. Никто не может сказать, что делать человеку в раю. Без курса психологической подготовки, без получения базовых навыков, без аватара там вообще делать нечего. Тупо бухать или тупо трахаться – это не рай, а тоска смертная. Так что готовиться к этому следует серьёзно, а не шаляй-валяй. Я уже пожалел, что прогуливал.
Так уж вышло, что я никак не мог сориентироваться, где, собственно, нахожусь. То ли в «Алисе в стране чудес», то ли в «Стране невыученных уроков», то ли в «Божественной комедии» Данте или, что вероятнее, в одной из тех сотен книг, которые попросту не читал. Последнее наиболее вероятно. Например, про этих драконов я в жизни не прочитал ни одной книги, вот и не мог представить, что кролик – это дракон.
Но кролик хотя бы возвращал меня к читаемой Алисе.
Что ж, будь у меня возможность выбирать, я бы согласился и на Алису. На ту, что в стране. Но лишь в качестве отца. Хотя, с другой стороны, плохой отец – тоже плохо. Но хватит фантазий. Главное, у меня уже была спутница, и она мне ужасно нравилась. Тоже маленькая. В смысле, миниатюрная. Невысокого роста. Точёная – тоже верно, хотя и банально.
Тогда, в самолёте, я узнал её сразу же. Не мог не узнать. «Ты смотри», сказал я себе. «Просто приглядись. Разве не? Вот и да. Те же губки, тот же подбородок и тот же носик, всё это в профиль. И те же большие чёрные глаза, когда анфас. Разве не?» повторил я себе и был прав. Потому что прямо она. Да и на бейджике, приколотом к её палевой жилетке стюардессы «Палеофлота», тоже было прямо написано «Джинна Ллолобригитта».
– Вы валлийка? – спросил я её, чтобы познакомиться.
– Нет, я итальянка, – быстро ответила она и честно похлопала своими острыми, закрученными вверх ресницами. Верхними ресницами, верхними. Нижние-то были закручены вниз.
Да-да, знаю-знаю. Знаю, о чём вы сейчас подумали. Вы подумали о той картине кисти Джузеппе Арчимбольльдо в музее «Праддо». Там есть одна картина, на ней тоже актриса, тоже итальянка, только её ресницы загнуты ровно противоположно, отчего глаза так разительно походят на листья венериной мухоловки. Просто они, глаза, в виде листьев отображались, и каждый мужчина, посетитель музея, сразу чувствовал себя мухой, попавшей в глаз этой насекомоядной Венеры. Нет, даже познакомившись с Ллолой да и потом побывав на экскурсии в «Праддо», я никогда, если честно, не чувствовал себя мухой, хотя ощущение где-то затаилось. Не зря же мне снились сны об этих плотоядных растениях (с одной буквой «с»), которые однажды меня поймают и переварят. А, может, уже поймали и переварили. И всё, что от меня сейчас есть, лишь сухая хитиновая оболочка, да и ту скоро выдует ветром из больших и прекрасных, и вновь широко распахнутых, и вновь кого-то ожидающих глаз. Впрочем, это всё так, поэзия.
Сразу оговорюсь, что при жизни я никогда не имел такого счастливого случая, чтобы встретиться с реальной знаменитостью. При жизни мне на актрис как-то не везло. Я знал одну беременную жену художника, но когда она появилась на экране, то была уже мать. Впечатление не ахти. На экране от неё требовалось двигаться, то есть делать прямо противоположное тому, чего художники требуют от натурщиц.
А Ллолобригитта двигалась восхитительно. Многие стюардессы выглядят восхитительно, особенно когда иду по проходу, направляясь к кабине пилотов. И тогда самолёт, как правило, замирал, потому что останавливались двигатели. Но потом стюардессы возвращались, и двигатели снова начинали работать, потому что в салон иногда возвращались бортпроводницы, которые спереди были совсем не такие, как стюардессы сзади. Но Ллола была и спереди.
Тогда, в самолёте, когда она возвращалась из кабины пилотов, я ещё не мог видеть её бейджика, но уже с нетерпением ожидал изучения. Обычно ведь с бейджика всё и начинается. У стюардесс он прямо указывает на грудь, и он же деликатно подсказывает, как лучше обознаться, приняв имя или фамилию стюардессы за имя или фамилию какой-нибудь знаменитости. Поэтому я просто ждал и надеялся. Однако она не торопилась. Она останавливалась у каждого ряда и, наклонившись, что-то тихо спрашивала у каждого пассажира. Обычно так спрашивают:
– Вы не врач? А вы? А вы?
Когда она наконец дошла и до нашего ряда и низко нагнулась надо мной, благо я сидел у прохода, её вопрос звучал по-другому:
– Вы не пилот? А вы? А вы?
Конечно, я был этим «вы».
В кабине пилотов всё стало ясно. Самолёт оказался относительно старым, ещё «иишного» типа, управлялся каким-то допотопным ИИ. Для страховки, в кабине пилотов, слева, было предусмотрено кресло для пилота. Справа, вместо кресла второго пилота, стоял боковой диванчик, и на нём сейчас пилот находился в горизонтальном положении. Он выглядел мёртвым. Вот тогда я и спросил стюардессу:
– Вы валлийка?
– Я итальянка, – быстро ответила она и захлопала ресницами.
Так мы и остались вдвоём. Нет, мы не целовались. Мы оба решили, что при покойнике это было бы неприлично, и это нас сблизило.
Позднее, когда я уже сидел в единственном кресле, пытаясь поговорить с самолётом по душам, Ллола приводила ещё несколько человек. Но мне они были не нужны. Хотя одного я знал. Он был моим сокурсником. Всего год назад, когда мы проходили аватаризацию, мы с ним оказались в одной в группе.
– Привет, – сказал я, привстав и пожимая ему руку.
– Привет, – сказал он и сел на диванчик, пододвинув покойника.
– Тут где-то есть бар, – сказал я. – У меня ещё не дошли руки.
– Понятно, – ответил он. – А вообще тут как?
– Ну ты видишь.
– Я вижу, – ответил он и улыбнулся одними зубами.
Вот тут я и вспомнил, что теперь он десантник. Из всей нашей группы он единственный выбрал спецкурс десантного училища. Потому что при жизни он был юрист, но всегда считал своим призванием десантуру. Он и жену хотел получить подготовленную десантницу, а ребёнка они должны были назвать Гетерославом.
Сейчас отец Гетерослава выглядел немного подавленным. Возможно, он перепутал самолёт. Ему был нужен военно-транспортный. А здесь парашютов не было. Вскоре он сказал, что лучше вернётся в салон и поможет стюардессам успокоить людей.
– Валяй, – кивнул я и всё-таки немного напрягся, потому что Ллобригитта давно уже не возвращалась, самолёт дёрнулся.
Если честно, будь Ллола в нашей подготовительной группе, я бы, наверное, вообще отказался от аватара. И ей бы ничего не позволил. Мы бы вместе удрали из центра аватаризации, и фиг бы нас потом нашли.
Но, может, и хорошо, что Ллолы в нашей группе не было. При жизни мне редко удавалось так легко и красиво выходить из сложных ситуаций. А уж когда тебе доверены человеческие жизни, когда на тебя надеются триста двадцать плюс один человек, это, знаете, дорогого стоит.
Естественно, самолёт разбился. Естественно, никто не пострадал. И больше всех не пострадал сам пилот, который был уже мёртв. Как говорят местные кролики-драконы, этот актёр уже отправился в свой Болиголоввуд. С двумя «в».