Если бы мне кто-нибудь сказал год назад, что я буду стоять посреди ветеринарной клиники, держать в руках перепуганную кошку, замотанную в горчичный шарф, и объяснять молодому доктору, почему моя Муся съела половину новогодней мишуры, — я бы рассмеялась в лицо такому человеку. Но жизнь, как известно, любит посмеяться первой.
Муся появилась у нас при обстоятельствах, которые иначе как нелепыми не назовёшь. Дочка моя Светлана — ей тогда было двадцать восемь, взрослая женщина, между прочим, — позвонила мне в середине рабочего дня и сказала голосом, каким обычно сообщают о чём-то очень серьёзном:
— Мама, я нашла кошку.
— Поздравляю, — ответила я.
— Мама, я не могу её взять к себе, у меня аренда, хозяева не разрешают животных.
— Это очень интересно, Света.
— Мама, она такая маленькая.
— Света, — сказала я твёрдо. — Нет.
Через три часа дочь стояла у меня на пороге с коробкой из-под сапог, в которой сидело существо размером с кулак и орало так, что у меня заложило уши. Светлана смотрела на меня с видом человека, который принёс не кошку, а, как минимум, золотой слиток.
— Ты же сказала «нет», — произнесла я.
— Мама, ты посмотри на неё.
Я посмотрела. В коробке сидело нечто рыжее, лохматое, с ушами торчком и с выражением абсолютного возмущения на мордочке. Оно орало и одновременно пыталось выбраться из коробки, цепляясь крошечными когтями за картонный край.
— Светлана, — сказала я. — Нет.
— Мама.
— Нет.
— Мамочка.
Муж мой Николай вышел из комнаты на шум, посмотрел на коробку, на меня, на дочь и молча вернулся обратно. Через минуту крикнул оттуда:
— Галя, там в холодильнике молоко есть?
Вот так у нас появилась Муся.
Имя придумала Светлана — говорит, кошка сама подсказала, потому что с первой же минуты тёрлась мордой о всё подряд и мусолила любую поверхность, до которой дотягивалась. Николай имя не одобрил, сказал, что звучит несолидно. Но кошку при этом немедленно взял на руки и унёс в кресло, откуда они оба не выходили до самого вечера.
Характер у Муси оказался, мягко говоря, живой. Она была везде одновременно — на кухне, в коридоре, под кроватью, на шкафу. Причём на шкаф она забиралась охотно, а вот слезать не умела и орала оттуда так, что Николай в итоге притащил из кладовки стремянку. Я говорила ему, что этого делать не нужно, что кошка сама разберётся. Он отвечал, что просто смотреть не может. После третьего раза он поставил рядом со шкафом табуретку, чтобы Мусе было удобнее спускаться.
— Коля, — сказала я. — Ты понимаешь, что ты строишь кошке лестницу?
— Это не лестница, — ответил он с достоинством. — Это ступенька.
Ступенька стала первым из серии предметов мебели, которые в нашем доме постепенно оказались переориентированы под нужды Муси. Потом появилась специальная подушка на подоконнике — потому что та, что была, по мнению Николая, была слишком жёсткой. Потом — подставка под миску, потому что Мусе, видите ли, неудобно нагибаться. Я смотрела на всё это и думала, что мы, кажется, завели не кошку, а маленького домашнего тирана.
Но обаяния у этого тирана было — не отнять. Муся умела делать одну вещь, которая обезоруживала абсолютно всех. Она садилась напротив человека, складывала лапки аккуратно под грудь — такая поза у кошек называется «буханка», я потом узнала, — и смотрела. Долго, внимательно, немигающим взглядом. И у человека почему-то возникало ощущение, что его только что внимательно выслушали и полностью поняли. Соседка наша Тамара Ивановна, которая зашла как-то на чай и задержалась на три часа, потом говорила всем в подъезде, что эта кошка — просто терапевт, только без диплома.
— Я ей про своего Геннадия всё рассказала, — говорила Тамара Ивановна. — Всё. И она слушала! Не ушла, не отвернулась.
— Тамара, она просто хотела вашу сушку со стола, — объяснила я.
— Галя, не разрушай мне иллюзии.
Муся жила у нас и постепенно делала наш дом немного другим. Не могу точно объяснить, в чём это выражалось, — просто стало как-то... теплее, что ли. Шумнее. Николай, который после выхода на пенсию сделался несколько молчаливым и углублённым в себя, начал больше смеяться. Муся регулярно устраивала представления — гонялась за собственным хвостом с таким серьёзным видом, будто это было важнейшим делом её жизни, падала с дивана, делая вид, что так и задумано, и воровала с тарелок всё, что плохо лежало.
Особенно она любила хлеб. Не есть его — просто таскать. Утащит кусок, притащит в коридор, бросит, уйдёт. Зачем — непонятно. Когда я в первый раз обнаружила в прихожей батон в полуразобранном виде, то просто стояла и смотрела на него минуты три, не зная, что думать.
— Николай! — позвала я. — Иди сюда.
Он пришёл, посмотрел на батон. Посмотрел на Мусю, которая сидела рядом и с нескрываемой гордостью наблюдала за нашей реакцией.
— Охотница, — сказал Николай уважительно.
— Коля, она утащила батон.
— Хороший батон взяла. Не завалящий какой-нибудь.
Но история с мишурой, с которой я начала, — это была уже отдельная глава в нашей с Мусей совместной биографии. Под Новый год дочь привезла украшений — блестящих, шуршащих, невыносимо привлекательных с кошачьей точки зрения. Я повесила гирлянды на ёлку и предупредила Мусю строго:
— Не трогать. Слышишь? Это не твоё.
Муся посмотрела на меня с выражением глубокого согласия.
Утром я встала и обнаружила, что примерно треть мишуры с нижних веток исчезла. Муся сидела под ёлкой — довольная, пушистая — и смотрела на меня с видом полной невинности.
— Муся, — сказала я.
Она моргнула.
— Муся, ты ела мишуру?
Она зевнула, показав маленькие острые зубы, и отвернулась.
Николай, узнав о произошедшем, немедленно надел пальто.
— Ты куда? — спросила я.
— В ветеринарку звонить, — ответил он. — Мало ли.
— Коля, подожди, может, она и не ела, может, просто разбросала...
— Галя. Я пойду позвоню.
В ветеринарной клинике молодой доктор — совсем мальчик, лет двадцать пять, наверное, — выслушал нас с Николаем, посмотрел на Мусю, которая сидела на столе и изучала его фонендоскоп с профессиональным интересом, и спросил:
— Сколько примерно она могла съесть?
— Вот столько, — я показала руками.
Доктор озадаченно посмотрел на мои руки.
— Это много, — сказал он.
— Я знаю, что много, — сказала я. — Именно поэтому мы здесь.
— Она вела себя как обычно?
— Она вела себя как обычно, что меня и пугает, — ответила я. — Обычно — это значит, что она утащила со стола пирожок с капустой, погнала по коридору ёлочный шар и уснула на голове у мужа. Это её обычное утро.
Доктор посмотрел на Николая. Николай развёл руками.
— Активная кошечка, — произнёс доктор осторожно.
— Это мягко сказано, — ответила я.
Муся тем временем умудрилась стащить со стола ватный тампон и теперь азартно гоняла его по полу. Медсестра за стойкой хихикнула. Доктор кашлянул.
В итоге всё обошлось — мишура, по счастью, благополучно покинула организм Муси естественным путём, и домой мы вернулись с инструкциями и строгим наказом убрать с ёлки всё блестящее ниже уровня, до которого кошка дотянуться не может. Николай убрал. А потом на всякий случай обмотал нижние ветки бумажными снежинками, которые сделала ещё Светлана в первом классе.
— Она не будет есть бумажные снежинки? — спросил он меня с надеждой.
— Коля, — сказала я. — Эта кошка ела мишуру. Я ни в чём не уверена.
Муся тогда сидела рядом и смотрела на нас с таким выражением, что Николай засмеялся. По-настоящему, от души — запрокинув голову, как смеялся когда-то давно. И я засмеялась тоже, глядя на него. А Муся, очевидно решив, что всё идёт как надо, запрыгнула на диван и задрала лапу, чтобы умыться.
Вот и всё, дамы и господа. Никакого особенного смысла в этой истории нет — просто рыжая нахальная кошка, просто старый добрый муж со стремянкой, просто ёлка без мишуры и бумажные снежинки вместо неё.
Но я вам скажу честно: таких новогодних праздников, как тот, у нас давно не было. А может, и никогда.